Нас уже 8784 человек!
Добавлено: 21/12/2009 - 2 комментарий(ев) [ Комментарий ]
Категория: BDSM
 

В главных ролях:

Сергей Вертепов - Дима Тёмный
Профессор Нициевский - Дима Тёмный
Нина Разгуляй - лучшие подруги Димы Тёмного
Александр Шмыгов - половой член одного из любовников одной из лучших подруг Димы Тёмного

Все события, описанные в романе, лица и имена - вымышленные, возможные совпадения случайны.

I серия

Madonna: My name is Dita.
I'll be your mistress tonight.
I'll be your loved one darling.
Turn out the light.
I'll be your sorceress, your hearts magician.
I'm not a witch.
I'm a love technician.
I'll be your guiding light in your darkest hour.
I'm gonna change your life.
I'm like a poison flower.
Give it up.
Do as I say.
Give it up and let me have my way.
I'll give you love.
I'll hit you like a truck.
I'll give you love...

I'LL
TEACH
YOU
HOW
TO
FUCK.

…Он чеканит шаг, и когда его нога опускается, я мысленно ощущаю, как он вгоняет в меня... Удар... толчок... удар... толчок... Забывшись, я издаю стон... заворожённые зеваки шарахаются прочь, не понимая, что происходит. Другие подозрительно окольцовывают меня своим тупым взглядом. Я краснею и бегу с их глаз. Потом долго брожу по городу, не решаясь прийти сюда вновь, но, лишь издали заслышав бой курантов, моё тело рефлекторно корчится в истоме и само несёт меня к исцеляющему источнику. Бывает, я уже не контролирую своё поведение и тогда днём отсиживаюсь дома, но лишь стемнеет, волочусь сюда и почтительно, на расстоянии сопровождаю своего Сашеньку. Он ужасно злится. При встречах, таких редких, в отместку он бьёт меня. Я знаю, всё это только предлог, ему нравится меня унижать. Но я терплю, сам виноват: однажды проболтался и рассказал ему свою мечту. Теперь он ужасно боится, что я прихожу сюда именно за этим...

Ночь, пустая площадь, мавзолей. Два солдата в глубине... в одном из них я чётко различаю черты моего Сашки. Сумасшедшая дрожь пробирает меня, но я всё ещё в состоянии контролировать ситуацию. Подхожу ближе, всё ещё дрожу... Опускаюсь на колени, поднимаю глаза вверх: лицо истукана по-прежнему мертво. Переведя дух, беру за кончик мундира, поднимаю полу и устремляюсь к ширинке... Отстёгиваю подтяжки, и галифе падают на сапоги. Жадно стягиваю трусы... Красная площадь, Кремль, немой свидетель напротив, я и мой Сашка. Но всё это для меня уже ничего не значит. Я, продолжая пристально смотреть ему в глаза, потихоньку проделываю своё сладенькое дельце. Моя рука ползёт по внутренней стороне бедра, медленно перебирая шёлковые волосинки. Истукан по-прежнему недвижим, и это заводит меня, но вдруг я чувствую, как Сашка непроизвольно напряг мышцы, я же, делая вид, что ничего не заметил, продолжаю скользить дальше. Когда же моя голова коснулась его бёдер, а затем и торчащего из облачка густых вьющихся волос уже налитого тёмного фаллоса, мой истукан испуганно содрогнулся. Звякнул приклад карабина, и вот я ощущаю его в себе и наслаждаюсь каждым толчком, чувствую, как моя голова превращается в одно громадное, лижуще-глотающее влагалище, томно посасывающее, почавкивающее, пожёвывающее... Прохладно. Его вены вздуты как-то по особенному. От холода моя слюна "подмерзает", чувствую, как становится всё труднее обсасывать его "анатомический муляж". Всё это довольно необычно, но чертовски приятно...

Madonna: This is not a love song.

Are you just being kind. Am I losing my mind.

Но тут внезапно я получаю затрещину: Сашка бьёт меня по лицу, и я прихожу в себя. Идея фикс достаёт меня, и я уже боюсь, что настанет день, когда я сделаю это.

Madonna: In your kiss/Forbidden love.

Я, сонный, стою в дверях, ничего не понимаю. Сашка грубо ругается матом, говорит, что десять минут долбил в дверь, пока я там... Чувствую, ему нелегко. Как только с порога я вижу его глаза, то знаю, чего ожидать: боли, ужасной боли... В казарме он часто слышит пошлости о пидерах, он и сам в кругу своих сослуживцев говорит о них мерзости... вынужден говорить, но я сношу и это: всё равно он приходит ко мне и берёт меня, вновь и вновь, и чем больше дурного он слышит о голубых, тем ожесточённее он пиздит моё тело. Бывает, он долго пытает меня, но я ко всему готов, да и к тому же уже давно изучил все его садистские штучки. Вот и сегодня: он пропускает вперёд свою руку, сильную мужскую руку и цепляется мне в яйца. Я молча сношу тугую боль и, не отрываясь, смотрю ему в глаза. Он улыбается, всё ещё молча легко целует меня в губы. Я вижу: сегодня он добрый. Я люблю его таким, в такие дни он позволяет мне драть его. Его сладкая задница любит моё копошение. Иногда он позволяет мне лизать его алую розу, но потом долго не может целовать меня в губы. Я знаю, в душе он презирает меня, но я терплю, терплю. Помню, как в первый раз я позволил себе подобное: он в кровь разбил все мои губы. Я плакал тогда. Нет, не от боли, от обиды. Он понял это, пожалел, а потом страстно целовал меня. Я видел на его лице свою кровь, и мне ужасно нравилось это. Я люблю вид крови, люблю наверное потому, что в детстве слишком боялся её. В три года я оказался в больнице с воспалением лёгких. Мне часто делали уколы в вену, мне было ужасно плохо, начинались припадки, говорили, я умру, но я выжил... Никто не верил.

Когда пошел на поправку, помню, мама начала выгуливать меня на задворках больницы, где паслись здоровенные бараны (у них брали кровь на сыворотку). Вдруг один из стада рванул на нас. Его налитые кровью глаза, копыто, разрывающее землю, топот. Мама подхватила меня на руки и побежала. Нам удалось спастись, забежав на крыльцо. Потом, когда мама поднималась по лестнице, всё ещё не спуская меня с рук, она пронесла меня мимо дежурной сестры, на столе которой стояла белая ёмкость для хирургического инструмента, до краёв наполненная побагровевшей жидкостью. Опять кровь, новое потрясение. Для меня, трёхлетнего ребенка, это было ужасным испытанием, плоды которого я пожинаю по сей день... с тех пор я наслаждаюсь всем, что хоть отдаленно напоминает мне цвет жизни. Боюсь, я визуальный вампир. Саша говорит, я - ненормальный, и велит мне выбросить это из головы... но я-то знаю...

Madonna: You punished me for telling you my fantasies.

I'm breaking all the rules I didn't make.

You took my words and made a trap for silly fools.

You held me down and tried to make me break.

Иногда он всё-таки идёт у меня на поводу: вот и сегодня он достаёт из своей спортивной голубой адидасовской сумки две пачки томатного сока и, улыбаясь, протягивает их мне. Потом он позволяет мне стянуть с него сапоги, блестящие и гладкие, такие гладкие, что у меня тут же возникает желание заняться любовью с одним из них. Я сажусь на сашкину ступню и начинаю тереться дыркой о его сапожище, прижавшись всем телом к его ноге. Я обнимаю обеими руками его ляжку, пропускаю левую руку ему между ног, и мой средний палец устремляется к его норе. Сквозь грубую ткань армейских брюк я пытаюсь сделать ему приятно. Моя ладонь плотно обозначает контуры месива его взмокших шаров, но я чувствую, он всё ещё холоден. Пытаюсь встряхнуть его: "Осёл фригидный, иди в роту, там тебя вздрючат как надо!". Он грязно матерится, хватает меня, его тело оказывается тесно прижато ко мне, и я чувствую, как оно горячо.

- Ты знаешь, в последнее время я заметил, что у тебя появился специфический запах, который преследует меня, когда я с тобою рядом.

- Неприятный?

- Нет, но очень знакомый. Думаю, это запах спермы...

Его набухший инструмент уже воткнулся мне в руку, и я увидел в его глазах свое отражение.

Madonna: I want to feel your sweet caress.

Тогда мы, голые, идём в нашу ванную. Сначала каплями, потом медленной струйкой я поливаю сашкино тело, и по мере того, как меня начинает посещать возбуждение, я кусаю его грудь, сосок, спускаюсь ниже... Он размазывает сок по моему лицу, втирает в волосы, потом спускается ко мне и начинает ласкать, широко раскрывает рот и скользит им по моему телу. В эти минуты его глаза становятся как у чокнутого, меня это приводит в ещё больший восторг. Мне нравится видеть его таким беспомощным. Теперь я могу делать с ним всё, что хочу. Я переворачиваю его на живот, ставлю на колени и всасываюсь пиявкой в его дыру... сок стекает в ложбинку, а я опять выдуваю его наверх, он опять стекает, и так до бесконечности. Когда мне надоедает, я пропускаю его вниз и ловлю открытым ртом то, что стекает по его шарам. Потом я вновь ласкаю его, прижимаюсь всем телом и имитирую сексуальный акт... и тут же спускаю. Мой друг засыпает прямо здесь, в ванной... он слишком устаёт на службе, муштра выматывает... он солдат своей Родины, я солдат моего командира. Обнявшись, мы возвращаемся в комнату. Большая пустая комната, в центре здоровенные нары, обтянутые грубой чёрной кожей. Это всё, что я могу себе позволить. Я специально, ради Сашки, снимаю эту квартиру в богом забытом районе... Его голова у меня на груди, он всё ещё дремлет. Я достаю специально купленную для него соску и тайком засовываю ему в рот, это очень забавляет меня, так я могу почувствовать, как он мил, беззащитен мой чудный Сашка. Но вот он просыпается, ужасно нецензурит и грозит засунуть эту е...ю соску мне в задницу. Я смеюсь... он злится ещё больше. Искра презрения пробегает в его взгляде... он возбуждается, переворачивает меня на живот и начинает драть без смазки. Я корчусь от боли, потом привыкаю... он понимает, что так долго не протянет... делает вид, что щадит меня... сам обильно смазывает кремом, вновь входит. Признаться, всё это сильно изматывает, но он как бык... я слышу, он уже задыхается... Вот его пушка выстрелила, вот он, как боров, валится без сил на меня, так и не вынув хобота. Я ощущаю, как его мокрое тело намертво прилипло к моей коже. Мне приятно, но моя любовь слишком тяжела... он что-то бормочет... я выползаю из-под него как улитка из раковины. Плетусь в ванную. Утром, в прихожей, он целует меня, вскользь, чуть касаясь моих губ, дружески треплет рукой, своей сильной мужской рукой мою щёку, говорит: "Прощай, малыш". И вновь исчезает, и лишь его улыбка всё ещё стоит в моих грустных глазах...

"Я сидел, облитый кровью, томатом и молофьёй. Сильнейшая половая импрессия. Я знаю, кто я. Я - Ренуар" / Цитирует по Виктору Ерофееву, 1980 г./ На улице солнышко светит, а я тут сижу под луной... – уныло заключил Серёжа.

Madonna: I want you, but I want you want me too baby.

Мне нравилась его стопа, ухоженные пальцы, аккуратно подстриженные ногти, особенно заводил его большой палец, который я иногда брал в рот, как член и делал с ним всё, как с членом. А ещё я любил лежать на животе, слегка оттопырив попку в ожидании, когда Сашка всунет свой палец в меня. Сначала он просто клал его на щель и плавно, едва погружаясь, водил им по моей норе. Энергичнее, энергичнее, пока я своими стонами не заводил его так, что он кидался на меня и своим языком лизал там, где только что была его нога. Господи, он делал это в захлёб, его дыхание становилось глубоким, частым, чавкающим. Потом, когда он внезапно понимал, что я вновь использую его, он понуро втыкал свой нос в мою дыру, тесно сжав передние зубы, и небрежно, жалобно и ненавистно садился полуголый где-то позади меня и так сидел, переживая о том, что с ним только что случилось. Опёршись на локти, я вставал и шел к нему, садился на правую ногу, легко сгибая другую, упирая её подошвой в пол, чуть отставив в сторону, потом я переставлял её обратно к правой и садился на корточки. При этом, чтобы не потерять равновесие, руки мои обнимали его плечи, потом одна из них нагло и бесхитростно опускалась вниз его живота и оттягивала резинку его спортиных армейских тёмных синих трико и ложилась всей ладонью на изгиб его хотдога, упираясь дугой запястья на его упругие персики. Пальцы тут же по два расходились в стороны, выпуская член, а ладонь плыла вниз, придавливая мошонку к паху. Потом моя кисть вдруг летела в сторону, разворачиваясь на сто восемьдесят градусов, и уже подушечками пальцев жестоко вонзалась в мякоть, повторяя всё ту же процедуру. При этом его член взлетал в воздух и гулко лупил об живот своей разбухшей плотью. Лиана с персиками как серпантин легко пружинила вниз, едва не доставая розового бутона, нежно пустившего свой цвет во впадине его ягодичных холмов, и возвращалась назад перекатанная моей безжалостной ладонью. Долю секунды Саня чувствовал боль, но молчал, лишь кусал губы, издавая редкие и-ссссссс, втягиваемые в пересохшую глотку.

Madonna: But knock was always on my sigh.

Измученный, он подыгрывал ягодицами, давая понять, что его норка просит ласки. Мой средний палец мгновенно напрягался и делал своё дело. Шипящие сменяли придыхательные, и я понимал, что шанс быть прощённым вот-вот наступит.

Madonna: There’s a certain satisfaction in a little bit of pain.

I can see you understand.

I can tell that you’re the same.

If you’re afraid, well rise above.

I only hurt the ones I love…

Помню, как на мой День рождения он купил большой круглый торт "птичье молоко". Не успев переступить порог, он небрежно кинул коробку на кухонный стол и немедленно набросился на меня. Раздел догола, рывком сбросил упаковочную коробку на пол и тут же усадил меня жопой прямо на торт. Потом он воткнул свой хуй в боковину выползшего из под меня раздавленного куска и с усилием продавил своей дубиной, пытаясь спуститься в мою шахту.

- Свечи поданы! – радостно сообщил он, засадив в меня по-видимому самую толстую из них по самый “подсвечник”.

Когда большая часть сладких кусков от его усилий оказалась на полу, он наконец успокоился, обильно поливая меня из своего спермомёта, содержимое которого теперь великолепно смахивало на лужи плавленого воска.

- А подарок-то где? - недовольно заорал я.

- Собачий ошейник тебе подарок!

Он накинул на мою шею удавку и поволок за собой. По обыкновению он скрутил мои руки и ноги вместе и в таком виде подтянул к потолочной балке на солдатском ремне.

- Будешь висеть столько, пока у меня не встанет!

Он всадил в мою задницу двусторонний хуй из латекса, а сам пошел покурить. Ствол игрушки зиял в моей жопе, вибрируя от моих лёгких покачиваний в воздухе.

Мой приятель вернулся не скоро. В одной руке он держал тяжелый табурет, в другой – резиновый член с присоской. Санёк медленно спустил меня на пол, развязал ноги, закрепил их за гриф штанги и вновь, теперь уже за руки, подтянул моё тело к потолку. Потом он подставил под меня табуретку с уже присосавшимся к её сиденью искусственным членом, ослабил натяжение верёвки, и я оказался насаженным на этот дивный телесного цвета кол. Я знал, что может последовать за этим, поэтому решил как следует расслабиться в ожидании знакомой процедуры. Санёк потянул за "верёвочку", и мой зад оторвался от сиденья. Он дёргал всегда по-разному, поэтому никогда нельзя было определить, когда в мою простату поступит очередной болевой импульс. Каждый раз я выл от боли, но тут же моё лицо сладостно передёргивалось анальным спазмом, мне становилось приятно. Полируя резиновый ствол, моя задница раз за разом гулко опускалась на табурет и вновь тащилась вверх за всем телом. Один раз он дёрнул так резко, что чуть не вывихнул мне плечо. Вдобавок ещё, этот гад прозвал меня Павкой Корчагиным.

6 октября 1993 года.

Le petit communiste Апофеоз перестройки - почётный караул сняли, Сашка вот-вот должен сообщить мне об этом... Теперь у него будет больше свободного времени, и мы сможет видеться чаще. Я, должно быть, должен радоваться, теперь он мой... Он приходит ко мне, но я его уже не люблю... он настаивает... я говорю ему: "нет"... он не понимает, добивается своего силой, но я уже не люблю его. Роюсь в шкафу, достаю альбом Пьера и Жилля, показываю ему картинку "Le petit communiste", он недоумённо смотрит на меня, говорит, что я дурак. Я соглашаюсь с ним, но стою на своём. Он уходит. Кажется, уже навсегда. Фетиш умер - да здравствует другой фетиш!


Madonna: I like to do a different kind of erotica, romance...