Нас уже 8090 человек!
Добавлено: 11/3/2019 - 2 комментарий(ев) [ Комментарий ]
Категория: Литература
 

1991.  Глава 2.  Мальчик  из  Волчарска.

 

  Уходил август… Зябкая прохлада резко сменила жару. На берегах Лисянского водохранилища который день стояла мрачная и дождливая погода. В лагере «Алые паруса» стало сыро и неуютно, а несколько ребят простудились… Новости сообщали, что в Москве проходят какие-то демонстрации, по Тверской улице маршируют какие-то колонны, ГКЧП штурмует Белый дом, а генерального секретаря ЦК КПСС Горбачева заперли на крымской даче, и не выпускают. Наш седовласый земляк Ельцин победил всех злонамеренных путчистов, и теперь машет дорогим россиянам рукой с баррикады. В компанию своих независимых сестер под шумок улизнула Эстония. По телевизору показывали, как на Лубянской площади в Москве сносят памятник Дзержинскому, подцепив его за шею с помощью крана, а огромная толпа людей свистит и орет от радости, забираясь на поверженного бронзового монстра. Зачем происходят эти события, и что они означают – я не знал, да и не интересовался… Лето кончилось, дети разъехались из лагерей, и я тоже вернулся в Волчарск, к тетке. Мне пора было идти  в школу, в седьмой класс.

  Не буду врать, что я был отличником. Учился я на четверки, иногда хватал тройки, случалось, и пары. С поведением было того хуже. По мнению педагогов, я был трудным ребенком из неблагополучной семьи, интровертом и нигилистом. Это оттого, что я терпеть не мог, когда мне читали нотации. В детстве мои родители никогда не затрудняли себя поучениями, а, повзрослев, я не желал слушать их от чужих теток и дядек.

  Я часто вспоминал Олега. Его образ намертво пропечатался в моей памяти, но превратился в идеальную грезу, навсегда утраченную, едва уловимую мечту, очень далекую от реальности… Иногда я спрашивал себя – правда ли то, что случилось в лагере этим летом? Или это был  сладкий, несбыточный сон с печальным финалом?

  Однажды, во время урока математики за мной пришла директриса, и велела мне идти в свой кабинет. Шагая за ней по пустому школьному коридору, я старался припомнить – за что меня будут ругать на этот раз?.. За драку с рыжим придурком из параллельного класса, или за то, что я обозвал сукой сварливую уборщицу?

  В кабинете у директрисы сидели два мужичка в милицейской форме. Они сурово уставились на меня, и попросили директрису выйти.

  - Николай Окуньков? – спросил один из них.

  - Ну да, я.

  - Ты отдыхал этим летом в лагере «Алые паруса»?

  - Отдыхал, - сердце мое застучало, как молот.

  - Тебе там понравилось?

  - Нормально.

  Один из милиционеров поднялся из-за стола, и прошелся по кабинету:

  - Скажи нам, Коля, только честно!.. Помни - ты советский школьник, и ты обязан быть правдивым!.. В лагере не было ничего необычного?

 - Про что вы говорите? – я постарался придать лицу глупое детское выражение, - Всё как обычно было.

  - У вас в отряде был вожатый, Олег Дементьев. Он не делал ничего… странного?

  - Вроде нет, - подумав, равнодушно сказал я, - Обычный вожатый. В лес нас водил, спортивные состязания устраивал.

  - Тебе известно, что с ним случилось?

  - Утонул вроде, - ответил я, почесав затылок.

  - Тебе его жалко?

  - Кончено, жалко. Всё же человек. Особенно девчонки ревели.  

  Второй милиционер уперся в меня проницательным взглядом:

  - Скажи, Коля, а вожатый Олег Дементьев лично тебя не обижал?.. Не приставал к тебе?

  - Приставал, - грустно сказал я, - На пищеблоке работать заставлял. Картошку чистить, и еще там всякое…  Задолбал просто.

  - И это все? – вскинул брови милиционер.

  - Лекции читал про правила поведения в лагере. Траву на газоне косить заставлял…

  - Послушай, Коля… А он не гладил тебя, не прижимал к себе?

  - Да вы что! – я засмеялся, - Какой там - гладил! Он сердитый был и нудный! Подзатыльники ребятам раздавал – только щурься!

  - Может, он трогал тебя… там?

  - Где – там?

  Дядя смущенно кашлянул, и обменялся взглядом с со своим сотрудником.

  - А охранник, Арсен Вазаев, к тебе не приставал?

  - Я вообще такого не помню.

  - Одним словом, - подытожил первый мент, - Никто к тебе не приставал, и ни за что тебя не трогал?

  - Да с какой стати? Зачем меня трогать-то?

  - Ты не бойся, Коля, - медовым голосом произнес второй, - Может, тебе просто неловко признаться?.. Может быть, они тебя запугали?

  - Никто меня не пугал. Я не пугливый!.. У вас какие-то странные разговоры, намёки неприличные, - сказал я, скучающе глядя в потолок, - Можно, я пойду на урок?

  - Иди, Коля, иди, - ласково сказал второй мент, - Только о нашем разговоре, пожалуйста, никому не говори.

  - Не говорить?.. Даже учительнице не говорить?

  - Нет.

  - А тете можно сказать?

  - Не надо.

  Я пожал плечами, и пошел к выходу. Закрыв за собой дверь, я припал к ней ухом и услышал:

  - Этот мальчик - полный кретин… Или перед нами растленный, изворотливый щенок.

  Толкнув дверь, я вошел обратно в кабинет. Менты вопросительно на меня уставились.

  - Я вспомнил, что в нашем лагере было необычно. Праздник Нептуна в этом году не отмечали почему-то!

  - Закрой дверь, Коля, и иди на урок, - раздраженно сказал один из ментов.

 

  Визит милиции в школу не сильно встревожил меня. Надо же, всё-таки нашелся кто-то, настучал на Олега… Неужели Катя?.. Впрочем, все это ерунда – пусть менты ведут свое расследование, они ничего не найдут, если только не выйдут на Арсена… Плевать мне на Арсена! А до Олега им теперь не добраться… Его память должна остаться незапятнанной, это было для меня очень важно!.. Спи мирным, вечным сном, самый важный, самый дорогой человек в моей жизни, я не дам никому потревожить твой сон, не позволю ничьим грубым рукам рыться в нашей любви!.. Я буду отрицать всё, даже если меня станут пытать!

  Сидя на уроке физики, я вяло слушал объяснения учительницы про силу упругости и закон Гука, украдкой оглядывая наших парней. Есть ли среди них те, кому нравятся ребята?.. Как определить? Может я один такой в классе? Или даже во всей школе? Моего лучшего друга Мишки, с которым мы дрочили в детстве, и на которого я возлагал большие надежды, не было. Первого сентября он не пришел в школу. Неизвестно, куда он пропал. Может, его родители уехали из Волчарска... Что же мне делать?! За время, проведенное с Олегом, я освоил столько премудростей мужского секса, а теперь не могу применить их, вынужденный ограничиваться банальной мастурбацией. Мне жутко надоело быть одному… Но нельзя же подойти к кому-нибудь из наших парней, и задать ему прямой вопрос – хочешь быть со мной?.. Поднимут на смех, или рыло начистят, а то и похуже что-нибудь сделают… Я со многими дружил, у нас было много общих интересов, но если они были до конца откровенны со мной, то я вынужден был хранить мою тайну. Парни в нашем классе были симпатичные. Меня возбуждали их ноги под партами - стройные, широко расставленные… Самым красивым из них был Саня Воронков – смуглый брюнет с темными глазами. Это был прекрасно одетый, дерзкий, избалованный родителями мальчик в заграничных кроссовках, троечник, заводила шумных игр, не подчиняющийся учителям, и потому часто изгоняемый в коридор за плохое поведение на уроках… Возвращаясь домой, я представлял себя с Саней, и мастурбировал на него. Интересно, что бы он сказал, если бы узнал об этом?

  Можно легко догадаться, что самыми любимым уроком у меня был урок физкультуры. Я наблюдал, как ребята переодеваются к занятию, балагурят, шутливо борются, и мне приходилось сесть, чтобы они не увидели, как сильно оттопыриваются мои спортивные трусы. Моя сексуальность настойчиво, а порой яростно требовала выхода, и иногда я просто терял контроль над собой. Однажды я чуть себя не выдал во время драки с одним парнем. Мы сцепились с ним, упали на пол, я навалился на него всем телом, и почувствовал, что сильно возбудился. Прижав его к полу, я терпел от него удары в плечо, а сам терся об него членом через штаны, и долго не давал ему подняться… Наконец, я опомнился, и слез с него, двинув кулаком ему в глаз. В этот удар я вложил все свое разочарование от того, что не могу осуществить, чего мне хотелось больше всего не свете.

  Другим развлечением был школьный спортзал. Там собирались ребята постарше. Я садился на скамейку, и долго смотрел, как они упражняются. Парни качали бицепсы, поднимали штанги, подтягивались на турнике, хвастались перед друг другом своими мускулами и тем, что уже гуляли с девчонками. Они мне нравились больше одноклассников, но шансов близко пообщаться с ними было еще меньше. Они просто не обращали на меня внимания - я для них был всего лишь малолетка, с которым неинтересно дружить.

  Я ощущал себя обманутым жизнью, одиноким, заточенным в клетку. О, как я тогда вспоминал моего Олега!.. Почему судьба подарила мне неделю безграничного счастья, а потом обрекла на месяцы, а может быть, годы безрадостного, одинокого существования?.. Неужели я так многого хочу? Почему я должен скрывать ото всех свою суть, словно преступник или прокаженный?.. Я должен перебороть свою дурацкую стеснительность, подойти к Сане Воронкову и завести с ним разговор. Я начну издалека – спрошу про фильмы, про рок-группы, которые ему нравятся, потом узнаю, нет ли у него журнала с голыми девочками. Предложу вместе подрочить, а потом, когда он возбудится, возьму его член, и доставлю ему такое удовольствие, что он позабудет про всех девочек на свете!.. Это был рискованный, почти безумный план, но я твердо решил его осуществить.

  Но моим намерениям помешало одно событие, которое затем перевернуло всю мою жизнь.

 

  В один прекрасный день в конце сентября в школу пришел Мишка. Я едва узнал его, как он изменился. Из угловатого, худощавого мальчика он превратился в высокого голубоглазого красавца с темно-русыми волосами. Характер тоже изменился – вместо замкнутого и малообщительного подростка он стал веселым, озорным парнем, даже слегка нагловатым, на мой взгляд… Мишка рассказал ребятам, что был летом с родителями и дядей на Дальнем Востоке. Там плохое железнодорожное сообщение, из-за этого он опоздал к началу школьных занятий… Он шутил, смеялся и показывал фотографии, как они с отцом ловят рыбу в Охотском море, как они путешествовали в Долину Гейзеров на Камчатке… На меня он не обратил никакого внимания, словно не узнал. А мне живо вспомнились наши детские игры, наша взаимная мастурбация, его маленький член у меня во рту… Я сделаю все, чтобы прошлое вернулось! У меня будет друг-любовник, и больше не буду одиноким отщепенцем.

  Когда он шел домой после уроков, я нагнал его:

  - Фимыч!.. Стой! (Фимыч – это его школьное прозвище, от фамилии - Ефимов).

  Он обернулся, и по его лицу скользнула гримаса недовольства:

 - А, Окунь, это ты?.. Чего тебе?

 - Чего такой смурной?.. Торопишься?

  - Нет, я… Да, тороплюсь. Меня дома ждут. Пока!

  - А поговорить не хочешь?

  - О чем? – в его глазах мелькнуло что-то, похожее на страх.

  - Так, детство наше вспомнить. Мы же с тобой друзья столько лет! С детского сада еще.

  - А чего вспоминать?.. Глупость одна. Сопливые были.

  Мы пошли по улице, размахивая портфелями.

  - Сможешь на это дерево влезть? – спросил он, указав на высокий клен.

  - Запросто! А ты?

  - И я смогу. Тут только подтянуться надо… В футбол гоняешь?

  - Гоняю.

  - Здорово! Я давно не мяч не гонял.

  - Мишка, - спросил я его вдруг, - А ты помнишь, как мы играли в детстве?

  - Ну, играли. И что?

  - А помнишь, что еще мы с тобой делали?

  Он остановился, и опять я прочитал страх в его голубых глазах.

  - Ты про что это?

  - Как мы дрочили друг другу?

  - Дурак что ли, - смутился Мишка, - Не помню. Это по глупости было.

  - А как тогда, не хочешь опять попробовать?  

  Он лихорадочно размышлял, глаза его бегали. Наконец он насмешливым изумлением посмотрел на меня:

  - Ты что, пидор?

  - Сам ты пидор!

  - Ну ты даешь, Окунь! На парней дрочишь?

  - Да, на парней, - сказал я, глядя прямо ему в лицо.

  Он расхохотался, согнувшись пополам:

  - Надо ребятам рассказать – они офигеют!.. Ну, ты и кадр!.. У нас в классе пидор появился!

  Отсмеявшись, он снова посмотрел на меня. Я кусал до боли губы, и ждал, что он скажет дальше.

  - Знаешь, Окунь, - сказал он, - Раз ты у нас такой педрила… Тут недалеко пустой дом есть, на слом идет. Пойдем? Ты подрочишь, а я посмотрю, как ты это делаешь.

  Он унижал меня, издевался надо мной. Неизвестно, смеялся ли бы он, если знал, что я пережил, и как мучился. Но я решил не отступать.

  - Пойдем, - как можно спокойнее ответил я, - Посмотришь, как пидоры развлекаются.

  Мы пошли к заброшенному дому.

  - Ты обиделся, что ли, Окунь? – спросил Мишка, - Не обижайся. Это я так, прикалываюсь. Странно просто. Первый раз голубого вижу!.. Ты реально на пацанов дрочишь?.. И как это?..

  - Офигенно, - зло сказал я, - Начнешь – не остановишься.

  - Ты знаешь, что это болезнь?.. Всем нормальным ребятам бабы нравятся, а ты такой херней занимаешься! Ха-ха!.. Ты больной, Окунь. Ты долбанутый. Тебя лечить надо.

  Это был старый кирпичный дом с растрескавшимися стенами, окруженный высокой стеной бурьяна. На первом этаже пол был завален строительным мусором, через который пробивалась трава. Мы зашли в одну из комнат, освещенную светом, льющимся из оконных проемов.

  - Ну, давай, дрочи, - сказал Мишка, облокотившись о стену, - А я погляжу, поприкалываюсь.

  Я бросил портфель на пол, и расстегнул брюки. Достав член, я помял его в руке. От нанесенной мне обиды я долго не мог возбудиться. Потом напряжение ушло, и я стал мастурбировать, глядя на Мишкины ноги. Он стоял в нескольких шагах от меня, с любопытством наблюдая за мной.

  - Ну и как тебе? Парня себе представляешь, да?.. А вот я нормальный пацан, только на баб дрочу. У меня одна телочка была, мы с ней недавно чпокались.

  Я не отвечал, и не слушал, что он там бормочет. Удовольствие волнами накатывало на мое тело. Я представлял себе голого Мишку, широкоплечего, с широко расставленными бедрами. Мишка замолчал, и смотрел на меня, не отрываясь.

  - Погоди, - сказал он, - Я с тобой подрочу за компанию. Только я буду бабу себе представлять.  Я ведь не голубой!

  Вот он, долгожданный момент! От волнения я даже вспотел. Мишка достал свой член, и я жадно пожирал его глазами. Он был большой, немного больше моего, окруженный венчиком темных волос. Упираясь плечам в стену, Мишка начал дрочить. Дыхание его участилось, и он закрыл глаза. Его рука быстро двигалась взад и вперед, тело чуть подергивалось.

  - Эх, девчонку бы сюда! – вдруг сказал Мишка, - Слышь, Окунь, если ты голубой, то может… отсосешь у меня? Тебе же не в падлу? Мне бабы сосали раньше.

  Страшно боясь, что он вдруг передумает, я быстро подошел к нему, опустился на колени, и стал нежно сосать его вставший член и ласкать яички. Мишка застонал от удовольствия. Я проглатывал его член до самого корня, щекотал языком трепещущую голову. Вдруг Мишка затрясся, как в лихорадке, и кончил мне в рот. Несколько секунд он стоял оглушенный, а потом стал застегивать штаны.

  - Ты что, проглотил?.. Фу! Ну ты и пидор!.. Затошнило даже!.. Ладно, я пошел. А ты тут тереби дальше свою голубую балду.

  Я спокойно одел штаны, а потом развернулся к Мишке, и со всей силы вломил ему в челюсть. Он зашатался от неожиданности.

  - Это тебе подарочек от пидора, - сказал я, - Добавить?

  - Ах ты, сука! – Мишка набросился на меня с кулаками.

  Расслабленный после моего отсоса, он плохо дрался, движения его были вялые и замедленные. Я же, напротив, неудовлетворенный и оскорбленный, был сконцентрирован, и меня распирало от ярости. Еще несколько ударов – и Мишка отступил, держась за челюсть.

  - Ну ты и гад! – сказал он, - Капец тебе, Окунь! Завтра все ребята и все девчонки узнают, что у нас в школе пидор завелся!.. Тьфу! Голубизна вонючая!

  И он выбежал прочь. Я подождал несколько минут, потом пошел за ним следом, и вышел на улицу. Мишки там уже не было. Я кое-как доплелся до дома, зашвырнул портфель в угол, упал на кровать, и тихо зарыдал.

 

  Я проснулся среди ночи, и с трудом открыл глаза. Ресницы склеились от застывших слез. Я лежал на кровати в школьной форме, и смотрел на блики желтого уличного фонаря, падавшие на потолок моей комнаты.

  Завтра в классе всем будет известна моя тайна. Все узнают, что мне нравятся парни. Я представил себе ненавистную, издевательскую рожу Мишки. Он обязательно всем расскажет, что произошло вчера днем в заброшенном доме! Я представил, как ребята будут презрительно улыбаться и отпускать грязные остроты. Я представил, как будут хихикать девочки, разглядывая меня с любопытством и отвращением, словно экзотическое насекомое… Новость обо мне станет притчей во языцех, она станет известна в других классах, во всей школе, во всем нашем маленьком городке. О ней узнают учителя, продавцы в магазинах, милиция, и наконец, семья моей тетки. Я стану изгоем, предметом для брезгливых шуток. От меня будут шарахаться на улице, мне никто не подаст руки… Что мне делать?!.. Я должен уехать, сегодня же, немедленно! Куда? Не знаю! Но надо бежать, сегодня же бежать прочь!

  Но как можно убежать от самого себя?.. Мне вспомнились ехидные Мишкины слова: «Это же болезнь!.. Ты больной!.. Тебя лечить надо!» Может, я правда больной, и мое странное пристрастие – признак неизлечимого сумасшествия? А вдруг, интерес к моему полу - проявление рака мозга?.. Может быть, я уже давно, не подозревая, ношу в себе семена зарождающего безумия? Что же это выходит? Получается, наши отношения с Олегом – вовсе не любовь, а воспаленный, похотливый бред двух опасных сумасшедших?.. Да, я сумасшедший, я опасен. Таких, как я и Олег, менты арестовывают и сажают! Я один, я болен душевной болезнью, я вне закона!.. Я должен уйти.

  От этой простой и логичной мысли мне сразу полегчало. Все проблемы можно решить в один миг! Одним поступком, одним жестом я могу разорвать все сомнения, избежать позора, покончить с одиночеством, с издевательствами, с притворством, с двойной жизнью… Я уничтожу свой недуг, уничтожив себя.

  Я зажег ночник и достал из-под кровати моток толстой лески, приготовленный для рыбалки. Она было прочной и надежной, для ловли сомов. Чтобы леска не порвалась, я переплел между собой три нити. Взобравшись на стул, я привязал конец лески к крючку на потолке, а на другом конце соорудил петлю. Одев ее на шею, я замер на стуле, чтобы приготовился, и унять сердцебиение.

  Мне никого не жаль оставлять здесь. Тетка и дядя холодны со мной, они лишь терпят мое присутствие. Меня предал лучший друг… А тот единственный человек, кого я любил, к кому был привязан, давно ждет меня там.

  Я подергал петлю на шее, затянув ее потуже… Интересно, как это будет? Очень больно, или нет?.. Тугая леска впилась в мою шею. Через несколько секунд она стиснет горло, навсегда остановит  дыхание, и моя жалкая, неправильная жизнь закончится.

  В эту секунду над самым моим ухом раздался громкий голос:

  - Дурак! Какой же ты дурак!.. Тебе рано еще такое делать!..

  Готов поклясться, это был голос Олега!

  Испугавшись, я скинул петлю с шеи. Голос был таким чётким и ясным, что я оглядел полутемную комнату, чтобы убедиться, что я один. Никого вокруг нет… Это галлюцинация – еще одно доказательство, что я сумасшедший.  Я бросился на кровать, и зарылся лицом в подушку… Что со мной? Почему я остановился?.. Почему испугался? Попробовать еще раз?.. Нет, я не смогу! У меня нет на это сил!.. Трус, жалкий трус! Я ни на что не гожусь, даже на такое простое дело… Будь я проклят!. Живи с позором и унижением, слабак, раз у тебя нет мужества покончить с твоим ничтожным, трижды ненужным существованием! 

 

  Я снял петлю с люстры, и спрятал ее подальше, чтобы тетка ничего не заподозрила. Ей незачем знать, какие мысли посещали меня этой ночью… Шагая по школьному коридору, я чувствовал, как в висках бухает кровь. Мои руки, сжимающие ручку портфеля, были холодны, как лед. Перед входом в класс я помедлил несколько секунд, и решительно толкнул дверь.

  На меня, словно камнепад, обрушился хохот. Я зажмурился, замер у дверей, а когда открыл глаза, то увидел Мишку, стоящего у окна, и что-то весело рассказывающего ребятам. На меня никто не обращал внимания. В классе царила обычная суета, какая бывает перед началом урока – мальчики бегали между партами, кидали друг в друга бумажными шариками, а девочки чинно доставали из сумок учебники и тетрадки, негромко переговариваясь.

  Ко мне вплотную подошла староста Оля Филимонова, и сказала:

  - Что ты тут встал, Окуньков? Пройти дай!

  Раздраженно отстранив меня, она вышла из класса.

  Я осторожно прошел на свое место, и сел. Каждый брошенный   взгляд казался мне насмешкой, каждое движение возле меня – угрозой… Но ребята и девчонки вели себя, как обычно, здоровались и шутили со мной.

  - Окуньков, алгебру учил?.. Сегодня контрольная! – крикнул мне Саня Воронков, - Хоть бы Розалия мне трояк натянула!

  - А я точно пару схлопочу, - огорченно сказала Надя Зайцева, обхватив голову руками. Она в классе училась лучше всех, но всегда уверяла, что очень плохо подготовилась к уроку,  - Девочки, я ничего, ничего не знаю!

   Мишка от окна пустил бумажный самолетик, который стукнулся в мое плечо.

  - Здорово, Окунь!.. Готов к контрольной?

  Он пока никому ничего не сказал. Чего он ждет? Зачем медлит?.. Может, ему стало жаль меня, и он передумал? Может, в этом жеребце осталось что-то человеческое?

  Контрольная была кое-как написана. Я вышел в коридор на перемену, подошел к окну и стал смотреть на улицу. Мишка исподтишка подкрался сзади, и со всей силы хлопнул меня по спине:

  - Что задумался, козлина?

  Я вздрогнул, а он заржал, довольный своим тупым приколом.

  - Чего тебе еще надо, придурок?

  - Как - чего? – Мишка оглянулся, нет ли кого поблизости, чтобы услышать нас, и вполголоса продолжал, - Сосать у меня будешь. Мне понравилось. У тебя губки мягкие, как у девочки. Каждый день будешь отсасывать.

  - Не дождешься.

  - А тогда – готовь гроб, и венки заказывай, - сказал Мишка, - Сам знаешь, что я могу с тобой сделать!.. Одно слово – и парни тебя ногами запинают!.. Понял?.. Сегодня опять в тот дом пойдем.

  - Пошел ты в задницу, Фимыч!

  - Парни! – закричал Мишка, не сводя с меня глаз, - Идите-ка сюда! Я вам один прикол хочу рассказать!.. Послушайте, не пожалеете.

  Я похолодел, и прижался спиной к оконному стеклу. Нас обступили парни из нашего класса:

  - Зачем звал?.. Какой прикол, Фимыч?

  И тут Мишка без запинки рассказал ребятам какой-то очень смешной анекдот про русского, немца и поляка, от которого все схватились за животы и покатились от хохота. Тут прозвенел звонок, и все поспешили в класс. Мишка многозначительно посмотрел на меня:

  - Гляди, Окунь!.. В следующий раз я не буду такой добрый!

 

  Я специально покинул здание школы первым, чтобы не встретиться с Мишкой. Хотя я быстро шел, почти бежал к теткиному дому, он все-таки нагнал меня, и схватил за ворот пиджака.

   - Куда ты припустил, Окунь?.. А как же наши с тобой дела?

  - Да пошел ты, урод! – сказал я, вырвавшись, - По рылу хочешь схлопотать, как вчера?!.. Доконал ты меня! Иди, рассказывай всем!..

  - Погоди, ты чего такой злой? – удивился Мишка, - Тебе же нравится… это… в рот брать у парней!

  - Не у таких недоносков, как ты!

  - Стой!.. Ладно, расслабься!.. Только сегодня отсосешь один раз, а потом – всё, я тебя отпускаю. На хрена ты мне сдался?.. Я и бабу себе найду для отсоса. 

  Как же я его ненавидел! Правильно говорят, что самые страшные враги – это бывшие друзья. Сдержав желание харкнуть в его ухмыляющуюся рожу, я отвернулся и пошел вперед.

  - Окунь, погоди! – Мишка опять догнал меня, и схватил за руку, - Только один раз, и всё!.. Ну, пожалуйста!

  И он потащил меня к нежилому дому. Я представил Мишкин член у себя во рту… В последний раз? Не зная почему, я дал себя отвести в ту заброшенную комнату, где мы были вчера. Я чувствовал сильное возбуждение, и уже сам хотел отсосать у него.

  Мишка торопливо расстегнул штаны. Я принял в рот его член, и полностью отдался приятной работе. Другой рукой я ласково теребил его яички. Он напрягся, простонал и кончил мне в рот. Потом, обессиленный, опустился прямо на мусор, и еще несколько минут лежал, кайфуя.

  - А ты что?.. Чего не дрочишь?.. Давай, не стесняйся!

  Я сел рядом с ним, и стал мастурбировать, поглядывая на все еще стоящий Мишкин член. Глядя на меня, он снова стал подрачивать. Я уже закатывал глаза, чуя приближение конца, как вдруг Мишка протянул руку и потрогал мой член. Он подрочил его, потискал, и с уважением заметил:

  - У тебя тоже… не маленький.

  И тут произошла вещь, поразившая меня, словно пушечный выстрел. Мишка снял с головы бейсболку, отшвырнул ее, нагнулся и взял губами мое достоинство… Он сосал неумело, чмокал и царапался зубами, но я был так потрясен, что не обращал на это внимания. Иногда он прерывался, выпускал член изо рта, и дрочил его. Другой рукой он продолжил мастурбировать свой.

  Кончина была подобна ослепительной вспышке салюта. Не знаю, сколько я так пролежал, но когда открыл глаза, то увидел склоненное надо мной озабоченное Мишкино лицо:

  - С тобой все нормально?.. А то мне показалось, ты отрубился.

  Очень возможно, что я действительно на пару минут потерял сознание. Мишка застегивал ширинку. Голос его звучал мирно, успокаивающе:

  - Ты не бойся, Коля, я никому не буду рассказывать… Да я и не рассказал бы никогда!.. Что я, падаль последняя, что ли?.. Раз уж так вышло… Мы ведь с тобой лучшие друзья, с самого детства!

  - Спасибо тебе, Мишка.

  - Да за что мне спасибо! – он виновато потер лоб, - Мудак я, вот что… Не надо мне было!.. Коля, ты извини меня, пожалуйста.

  Он сел возле меня, улыбнулся, потряс за плечи:

  - Ну прости, ладно?.. Дяденька, прости мудака!.. Ну, простил? Простил?

  - Знаешь, а я… - слова мне давались с трудом, - А я сегодня ночью… повеситься хотел.

  Он взглянул на меня со страхом, с болью, и отвернулся.

  - Почему? – его голос прозвучал глухо.

  И тогда я рассказал Мишке все, что произошло со мной летом в лагере «Алые паруса». Я скрыл, где находится, и как называется этот лагерь, и имя вожатого тоже утаил… Мишка слушал меня с огромным вниманием, не шевелясь и не перебивая. Он округлил от удивления глаза, когда узнал про гибель Олега.

  - Слушай, Колька, - сказал он, когда я закончил рассказ, - А может, этот парень и не утонул вовсе?.. Ты же тело его не видел, так?!.. Может, эта баба специально тебе наврала, чтобы ты от них отвязался?

  Я печально улыбнулся, и покачал головой:

  - Нет, Мишка… Весь лагерь его оплакивал. В вестибюле даже траурный венок на стену повесили… Он не вернется.

  - Знаешь, ты… - взволнованный Мишка не находил слов, - Ты прости меня, ладно?.. Прости меня, скотину… Я же не знал! Я не стал бы так над тобой издеваться.

  - Кончай прощения просить. Забыли.

  - Ты знаешь, кто?.. – не унимался он, - Ты отличный парень, понимаешь?.. Настоящий парень! Ты мужик!

  - Какой я мужик!.. Я всего лишь… Ты сам знаешь, кто. Ты вчера так меня назвал, когда я тебе в морду засветил.

  - И правильно засветил!.. Правильно! Мало еще мне!

  Наступило молчание, и оно длилось долго. Мы, прижавшись друг у другу, сидели за куче строительного мусора, и думали каждый о своем… Вдруг Мишка всхлипнул у меня над ухом:

  - Знаешь, Коль… Я тебе соврал. Не было у меня никаких девчонок… Я думал, что… что я больной, и боялся очень…

  Он тер ладонями свое раскрасневшееся лицо, с трудом выдавливая слова:

  - Понимаешь, я… Я – как ты… Ну, ты понимаешь?

 

  Для Мишки Ефимова, как и для меня, детские шалости не прошли бесследно. Около года назад он понял, что его возбуждают парни. Сперва это не внушило ему никакого беспокойства, потому что Мишка вообще не догадывался о существовании гомосексуальной любви… Он продолжал тайком мастурбировать, представляя, как парни у него отсасывают. Потом ему захотелось отсосать самому, и это странное желание сильно его озадачило. Он пытался разобраться в себе, но удовлетворительных ответов найти не мог.

  Однажды он наткнулся на какой-то журнал о здоровье, лежащий на кухонном столе. Перелистывая его, Мишка увидел статью, написанную испуганной мамашей. Она сообщала, что застала своего  малолетнего сына, стоящего голым перед зеркалом, и трогающего свои гениталии. Мамаша спрашивала совета у врача, что ей предпринять, и ее письмо заканчивалось фразой: «Спасите моего сына!»… Мишка поржал над статьей, и подумал – раз этот пацан дрочит перед зеркалом, значит, это наверное, прикольно. Решив немедленно попробовать это новое развлечение, Мишка стал ежедневно дрочить перед зеркалом в своей комнате, разглядывая свое тело. Мастурбируя, он поглаживал свою грудь, живот и плечи, получая от этого большое удовольствие. Это занятие надолго засосало его, и он не мог уже обходиться без этого… Он пришел в панику, когда в одном медицинском справочнике прочел о сексуальном извращении, называемом нарциссизмом. Он узнал себя, а слово «извращение» уязвило его сознание. Решив избавиться от сладкой, но опасной привычки, Мишка пытался дрочить на женские порно-журналы, но зеркало властно манило его к себе. Он убедился, что ему нравятся парни, похожие на него, и чуть не слег с горячкой от этого открытия… Он стал наводить справки, расспрашивая взрослых ребят, что они знают о мужской любви. Те с презрительной усмешкой рассказали ему про пидоров, о том, что это – изгои общества, глубоко больные люди, которых надо пересажать в тюрьму, а лучше – перестрелять к чертовой матери.

  С тех пор Мишка убедился, что он болен, и глубоко ушел в себя. Речи быть не могло, чтобы признаться кому-то в своих переживаниях. Одна эта мысль приводила его в ужас. Он надел маску веселого и беззаботного пацана, которому нравятся девочки, и бравировал перед друзьями своими похождениями… Он с завистью поглядывал на своего лучшего друга Кольку, думая – вот он, нормальный парень, не то что я!..  Он не мог предположить, что его друг находится в плену таких же сомнений и тревог… Так текла Мишкина жизнь до тех пор, пока он не поехал с родителями на Дальний Восток, к дяде Сергею, художнику.

  Дядя Сергей, брат Мишкиной матери, жил на Камчатке. Он часто уходил на природу с мольбертом, и рисовал могучие вулканы, покрытые снежными шапками, берега холодного Охотского моря, и живописную Долину Гейзеров. Дядя Сергей был пейзажистом, и очень редко рисовал портреты… Однажды, роясь в папках с его работами, Мишка нашел прекрасно исполненный карандашный рисунок обнаженного мужчины, сидящего на полу с разведенными ногами. Одну руку мужчина закинул за голову, вторая покоилась у него на колене. На его левом плече была татуировка в виде древнегреческого шлема. Все детали, в том числе и детородные органы, были тщательно прорисованы.

  Рисунок произвел на Мишку огромное впечатление. Он сильно возбудился, и украл рисунок, надеясь, что дядя про него не вспомнит. Оставаясь один, Мишка бесконечно мастурбировал на голого натурщика, доводя себя до слабости и исступления… В его воображении мужчина оживал, подходил к Мишке, ласкал его, трогал его член, и они сосали друг у друга… Уезжая с родителями домой в Волчанск, он, разумеется, прихватил с собой нарисованного любовника… Благо, что дядя Сергей начисто забыл про рисунок. 

 

  В следующий приезд на Камчатку Мишку ждало еще более удивительное открытие, едва не повергшее его в шок. Однажды к его дяде пришел высокий темноволосый мужчина, в которым потрясенный до глубины души Мишка узнал предмет своих вожделений. Этот оказался американцем с Аляски, по имени Джордж. Он обладал очень привлекательной внешностью, был профессиональной моделью, и охотно позировал для художников и модных журналов. Каким образом судьба занесла его на Камчатку – Мишка не знал… Поразмыслив, он сообразил, что раз Джордж пришел к дяде, тот снова станет его рисовать. Действительно, они часто уходили в мастерскую художника, работая над новой картиной.

  Однажды Мишка, не утерпев, пробрался в дядину мастерскую, чтобы посмотреть, как продвигается дело. Родителей и дяди Сергея как раз не было дома. Он снова хотел найти и украсть рисунки. Дядя, перед тем, как нарисовать полотно, делал много пробных эскизов, которые кучей валялись в углу его рабочей комнаты. Вероятно, существовало множество набросков с изображением великолепного тела Джорджа. Скорее всего, он запечатлен на них в разных расслабленных позах, и Мишка мечтал в этом убедиться.

  В самый разгар его поисков Мишка услышал шаги, и перепуганный, спрятался под диваном. Он испугался, что дядя, застав его на месте преступления, объявит его вором, и сообщит родителям… Дверь скрипнула, и вошел дядя Сергей в сопровождении Джорджа. Они говорили по-английски, и Мишка не понимал ни единого слова. Они беседовали, смеялись, а потом включили негромкую музыку. Джордж стал раздеваться, скинул кроссовки, джинсы и рубашку, а потом уселся на квадратный постамент в углу комнаты. Мишке из-под дивана было его прекрасно видно. Поза Джорджа заворожила Мишку. Американец согнул одну ногу, а вторую спустил с постамента… Мишка не верил своим глазам – предмет его мечтаний и ночных мастурбаций, настоящий и живой, находился здесь, в одной с ним комнате!.. Парень любовался мускулами Джорджа, его рельефным животом, и конечно же, его членом и большими свисающими яйцами. Натурщик замер в своей раскованной, возбуждающей позе, а дядя Сергей подошел к мольберту, и принялся делать карандашные наброски на листе бумаги. Лежа под диваном, Мишка больше не смог сдерживаться – достав свой член, он принялся мастурбировать, не отрывая взгляда от шикарного тела. К счастью, музыка заглушила все звуки, которые могли выдать его.

  Но главный сюрприз ждал его впереди. Сеанс живописи продолжался недолго. Внезапно дядя Сергей отбросил карандаш, и стал раздеваться. Оставшись совершенно голым, он подошел у Джорджу, и они стали целовать и ласкать один другого… До сих пор Мишка никогда не видел, как мужчины любят друг друга, и едва не взвыл от восторга. Происходящее казалось ему нереальным, фантастическим сном. Его член сильно напрягся, и Мишка сходил с ума от возбуждения.

  Сергей уложил Джорджа прямо на расстеленный на полу ковер, и стал любить его прямо в зад. Они лежали у дивана, всего в шаге от спрятавшегося Мишки. Надо сказать, что Мишка слегка разочаровался – его идеальный Джордж выглядел чуть глуповато в такой подчиненной позе. Дядя Сергей, напротив, привлек его пристальное внимание. У него была необычайно стройная и грациозная фигура, как у античного бога. На теле отсутствовала всякая растительность, и белоснежная кожа матово сияла. Сильные руки, упираясь в спину Джорджа, пригвоздили натурщика к полу. Дядя все больше наращивал темп, приникая в любовника, его длинные, почти белые волосы разметались по плечам. Он постанывал, страстно прикрыв глаза, осененные длинными, как у девушки, ресницами… Мишку слегка удивило, что на левом дядином плече была точно такая же татуировка, как у Джорджа, в виде спартанского шлема… Неожиданно Джордж повернул голову, и встретился глазами с мастурбирующим под диваном Мишкой. На лице Джорджа не дрогнул ни единый мускул. Он спокойно смотрел на Мишку, и улыбался одними глазами. В эту секунду Мишка бурно кончил, забрызгав спермой всё вокруг себя.

   Сергей вытащил член из Джорджа, и вскоре со стоном кончил ему на спину. Они поднялись на ноги, и стали одеваться, смеясь и перебрасываясь английскими фразами… Через несколько минут они ушли, и ошарашенный Мишка выполз из-под дивана, и тихо ушел к себе. Никогда в жизни он не переживал таких эротических минут!.. Одних воспоминаний хватит на целый год мастурбаций. Но самое интересное было в том, что Мишка понял – дядя Сергей нравится ему больше, чем Джордж.

  Через несколько часов Мишка пришел в себя, и задумался. Это были невеселые мысли. Его дядя спит с мужчинами, значит, у них семейное наследственное заболевание. Мишка окончательно убедился, что он тяжело болен. Осознание этого терзало его, но во время мастурбации превращалось в какое-то патологическое, извращенное удовольствие.  Эта болезнь кошмарна и постыдна, но очень даже приятна, рассудил он.

  В день отъезда с Камчатки дядя Сергей подозвал его к себе, и очень спокойным, будничным тоном задал ему вопрос:

  - Ты ведь всё видел, верно?

  Мишка покраснел, как вишня, и залепетал:

  - Я не знаю… Я ничего не видел!

  Сергей сел перед ним на корточки, и взял за плечи:

  - Ты всё видел… Но ты никому не расскажешь.

  И он приложил палец к Мишкиным губам. Его лицо было спокойно и бесстрастно, а светло-голубые глаза блистали, как камчатские льдинки. Лед проник в самое сердце Мишки, парализовав его волю.

 

  Вернувшись в Волчарск, Мишка пошел в школу. Здесь он снова надел личину веселого парня и любителя девчонок. Воспоминания о каникулах на Камчатке не оставляли его ни на час, возбуждали и ужасали одновременно. Он отныне считал себя извращенцем, а потому жадно прочитывал всю медицинскую литературу на эту тему, попавшую ему в руки… Он узнал много нового, и многие извращения ему захотелось испробовать на себе. Он убедился, что его привлекают не только зрелые мужики, но и совсем юные мальчики младших классов. Заняться любовью с кем-нибудь из них было немыслимо, потому Мишке пришлось ограничиться фантазиями на эту тему.

  Искреннее признание Кольки пролило бальзам на его сердце. Он убедился, что не только его одного снедают непристойные желания, и это вселило в его душу оптимизм. Но инстинкт самосохранения и  длительная привычка скрывать свои наклонности не позволила ему сразу открыться перед другом. Он грубо оскорбил Кольку, заставил его страдать, и теперь чувствовал себя мерзко, испытывая угрызения совести… История, произошедшая с Колей, потрясла его. Оказывается, его личные тревоги и переживания – пустяк по сравнению с тем, что вынес его лучший друг… Теперь они вместе. Они будут ходить в школу, в спортзал, гонять в футбол, как остальные ребята. Но, оставшись наедине, они будут наслаждаться друг другом и открывать для себя еще не испытанные ранее удовольствия.

  В заброшенный дом вошли два подростка-школьника, и незаметно для всех провели там несколько часов, сбросив со своих плеч на пол, усыпанный строительным мусором, львиную долю одиночества и закомплексованности… Наступили сумерки, когда они покинули дом, и это были уже другие люди.

 

  Мишка сидел на самой задней парте, а я на второй. Чтобы нам сидеть вместе, пришлось выжить с места Мишкиного соседа, молчаливого парня со странным именем Грис Шугер. Его родители были поволжскими немцами, и некоторые детишки в школе дразнили его фашистом. Обычно спокойный и невозмутимый, он страшно обижался на это оскорбление, бледнел, и доказывал всем, что его дед Готтлиб Йохан Шугер доблестно сражался в рядах Красной армии в звании старшины. К стыду надо признаться, что Мишка приложил весь свой изворотливый ум, и арсенал обидных обзывательств, чтобы вынудить беднягу Гриса пересесть от себя. Мы поменялись с немцем местами, и теперь мы с Мишкой почти неразлучно находились рядом друг с другом. Пользуясь тем, что нас никто не видит из одноклассников, мы поглаживали друг другу члены, и тискали мошонки через школьные брюки. Эти игры иногда доходили до того, что мы едва могли досидеть до конца урока. На перемене мы бежали в туалет для мальчиков, запирались и наспех мастурбировали, чтобы снять напряжение. Поцеловав друг друга в губы, мы, как ни в чем не бывало, возвращались в класс и делали вид, что слушаем учителя. Надо признаться, что интимное соседство плохо отразилось на успеваемости – мы оба нахватали двоек.

  Однажды, на уроке географии Мишка так старался ухватить меня между ног, что я не выдержал, и прыснул со смеха. Учительница Анна Алексеевна обернулась к нам:

  - Окуньков! Ефимов!.. В чем дело? Что вас так рассмешило?

  Мы угомонились, но ненадолго. Когда Мишка ласкал меня, и пытался влезть рукой в штаны, я вскрикнул от щекотки и уронил со стола учебник.

  - Эй вы, двое на задней парте!.. Вы срываете мне урок! Если вам так весело, можете выйти и отсмеяться в коридоре.

  Не заставив просить себя дважды, мы дружно встали и покинули класс. Анна Алексеевна проводила нас удивленным взглядом – она не предполагала, что ее приглашение удалиться будет принято так буквально.

  Выйдя из классной комнаты, мы засмеялись, и погнали по коридору. Забежав в туалет, мы закрылись в кабинке, и принялись сосать друг у друга. Мишкин член был великолепен. У него росли густые волосы на лобке, и я обожал зарываться в них носом. Его яички, покрытые нежным пушком, поднимались и опускались. Спустив с него штаны, я стал вылизывать ему бедра, одновременно дроча его член. Потом мы поменялись местами – Мишка дразнил языком мою головку, мастурбируя себе. Затем вы дружно кончили, поцеловались взасос, счастливо рассмеялись,  и пошли обратно в класс.

  Я не помню ни одного дня, чтобы мы с Мишкой не навестили заброшенный дом, в котором так странно и неожиданно соединились наши судьбы… Я свято хранил память об Олеге, но, кажется, я влюбился в Мишку. Я ни на минуту не хотел отпускать его от себя, злился, если он общался с другими парнями. Дело даже не в том, что кто-то мог составить мне конкуренцию, об этом я даже думать не хотел! Я ревновал его внимание, его время. Они должны были принадлежать мне, и только мне. Иногда я сам убеждал себя, что это эгоизм, и человек имеет право на общение с другими. Я понимал это умом, но своему ревнивому сердцу я не мог этого объяснить.

  Наступил холодный, дождливый ноябрь, а за ним пришла уральская зима. В декабре температура опускалась до минус одиннадцати мороза. Смена времен года породила новые проблемы – встречаться в заброшенном доме больше было нельзя. Мы сломали голову в поисках теплого места для занятий нашей запретной любовью. Конечно, у меня была своя комната в теткином доме, но трахаться там было рискованно. Дверь не запиралась, и в любой момент мог войти кто-нибудь из теткиной семьи.  У Мишки положение и того хуже – он жил в одной комнате с сестрой, вредной девчонкой из третьего класса, обожавшей ябедничать.

  Мне пришла в голову идея встречаться в нашем старом доме, где я жил с родителями до их исчезновения. Дом стоял заколоченный, там несколько лет уже никто не жил. Мы с Мишкой расчистили дорожки от снега, отодрали с окон доски, порубили их на дрова и как следует протопили дом. Чтобы стало уютнее, я вымыл полы, а Мишка, чихая и ругаясь, вытирал пыль… Наконец мы уселись за стол и открыли бутылку портвейна, чтобы отпраздновать новоселье. Сидя у печки и зачарованно следя на извивающееся пламя, я подумал – как нам хорошо вдвоем, в этом маленьком ветхом доме, где скрипят полы, в печной трубе завывает ветер! Вот бы прожить здесь с Мишкой всю жизнь, отгородившись от чужого, враждебного мира, где нам обоим нет места.

  Мы расстелили постель, и забрались в нее. Мы впервые спали в одной постели, как два человека, связанные одной интимной жизнью. Мы занялись любовью, а потом разомлели от тепла и алкоголя, и заснули. Я уткнулся носом в Мишкино плечо, положил руку ему на живот, и почувствовал себя невероятно счастливым. От портвейна голова приятно кружилась, и казалось, все запреты и сложности этой жизни канули в Лету. Такое чувство покоя и полной удовлетворенности я испытал лишь однажды – с Олегом в сторожке охранников.

  Пробуждение на следующее утро было ужасным. Мы проспали весь  вечер, и всю ночь. Представляю, как волновались родители Мишки, что он не вернулся вечером домой, да и моя тетка тоже, наверняка, беспокоилась. Дома Мишку ждал страшный нагоняй от матери, которая допытывалась, что мы делали всю ночь в пустом доме. Мишкин отец отнесся более лояльно, выдвинув свою версию:

  - Ничего страшного. Ребята, видно, выпили немного, и заснули.

  Моя тетка Зина вообще не заметила, что я ночью отсутствовал дома. Ее не смутило даже, что я не явился к ужину. Она узнала о нашей ночевке только от Мишкиной матери, но отнеслась к этому спокойно и равнодушно.

  - Если хочешь, живи там, - сказала она, - А обедать к нам приходи. Но денег на ремонт дома от меня не жди! Это дом твоего отца-алкоголика, с него и спрашивай.

  Я с радостью ухватился за теткино разрешение. Теперь у меня есть свой дом! Мой собственный дом, куда придут только те, кого я захочу там видеть!

  Дом стоял на углу двух не асфальтированных улиц, и состоял из террасы и трех небольших комнат. От времени он немного покосился на один бок, так что полы во всех комнатах были слегка под наклоном. Иногда барахлила проводка, но под рукой имелась керосиновая лампа. Мебель стояла старая, хрущевских времен, с облупленной полировкой. Чтобы создать уютную обстановку, Мишка притащил к нам кем-то пожертвованный старый телевизор. Сзади дома имелся небольшой огород, теперь занесенный снегом, и пять грустных, замёрзших яблонь.

  Все свободное время мы с Мишкой проводили здесь. Вернувшись из школы, мы делали уроки за шатким кухонным столом, покрытым драной клеенкой. Потом мы шли гулять с ребятами, если была хорошая погода. Если на улице была метель, мы оставались дома, жарко топили печку, смотрели старый черно-белый телевизор, а потом ложились в постель, и, обнявшись, с улыбкой засыпали.

 

  Отец Сани Воронкова, высокопоставленный работник Облисполкома, принес домой настоящий кассетный видеомагнитофон. Саня после уроков пригласил к себе домой нескольких ребят из нашего класса, пообещав показать им фильм с участием Арнольда Шварценеггера. Среди счастливчиков оказался Мишка, а меня не позвали.

  - Хочешь, я не пойду к Воронкову, и останусь с тобой? – спросил Мишка, глядя на меня преданно, но вопросительно.

  Я видел, как горели его глаза, и прекрасно понял, что он умирает от желания пойти.

 - Иди, Миша, - великодушно отпустил я его, - А я пока химию поучу. Потом мне расскажешь, что там было интересного.

  Я провел в одиночестве четыре скучнейших часа, зевая над учебником химии, и пытаясь понять, почему растворы или расплавы электролитов проводят электрический ток. В восемь вечера дверь моего дома распахнулась, и ко мне ввалилась веселая компания. Это были Саня Воронков в ультрамодной кожаной куртке, с двумя незнакомыми мне девушками, Грис Шугер и еще два-три одноклассника. Все ребята была слегка навеселе.

  - Здорово, Окунёк! А мы к тебе в гости, - в руках Сани были бутылка финской водки и бутылка шампанского. Он со звоном стукнул ими друг о дружку, - Не прогонишь?

  - Ты что, не видишь, Саня? – засмеялся Женька Дятлов, ехидный острослов, имеющий репутацию первого Санькиного клеврета, - Наш примерный Окунь уроками занимается, а мы ворвались, шумим, галдим, и мешаем мальчику заниматься.

  Девочки поглядели на меня, и захихикали.

  - Где Мишка? – спросил я.

  - А тебе какое до него дело?.. Скоро приползет, - ответил Саня, - А мы пока у тебя посидим. Ты ведь не против? Родичи не заругают?

  Не дожидаясь приглашения, гости расселись за столом.

  - Эй, Окунь, стаканы принеси! – крикнул мне Женька, - Выпьешь с нами?

  - Какой ты некультурный, Дятел, - укорил его Воронков, - Надо говорить: «принеси, пожалуйста».

  - Где Мишка? – все более тревожась, я повторил свой вопрос.

  В это мгновение отворилась дверь, и двое парней ввели Мишку. Он не держался на ногах, а голова его безвольно болталась. Появление моего друга было встречено всеобщим хохотом.

  - Что с ним? – я испугался.

  - Да ничего страшного, - ответил Саня, - Виски перебрал. Бывает. Что теперь делать с ним? Если такого косого домой отвести – предки ему башку оторвут… Пусть она пока у тебя полежит, ладно?

  - Первый раз в жизни виски увидел, и как свинья нализался, - поддакнул Дятел, - А потом плясал, как клоун… Помнишь, Галюня, как Фимыч копыта свои задирал? Я чуть не усох от ржачки!

  - У Саньки в коридоре наблевал, скотина такая, - брезгливо поддакнула Галюня. 

  Ребята швырнули Мишку на кровать, прямо в зимней куртке. Забыв обо всем на свете, я бросился к нему, снял верхнюю одежду, и накрыл его пледом… То, что моя забота о Мишке могла вызвать подозрение у незваных гостей, я тогда не думал. Мишкино лицо было цвета восковой свечки, под глазами обозначились синие круги.

  - Он, наверное, отравился, - прошептал я, - Надо врача вызвать!

  - Не надо! Полежит немного, проспится и отойдет… Ты ведь не против, Окунь?.. Ты же в этом доме один живешь?

  Единственное средство от отравления, известное мне – активированный уголь.  К счастью, у меня было несколько таблеток.  Я растолок их, смешал с водой в стакане, и, приподняв Мишкину голову, стал осторожно поить его. 

  - Да оставь ты его, Окунь! Чего ты с ним возишься, как мамочка?.. Сам протрезвеет.

  Не обращая на них внимания, я принес цинковый тазик, и поставил его у кровати на тот случай, если Мишку снова вырвет. Ребята и девчонки откупорили водку и шампанское, пили и смеялись, вспоминая веселые события сегодняшней гулянки… Кто-то сунул мне в руки стакан, и я, сморщившись, проглотил водку.

  - Что так скучно у тебя?.. Заведи музон, что ли!

  Мишка завозился на кровати, и стал ощупывать мою подушку:

  - Коля! Коля!.. Где ты? Мне так холодно! – бормотал он в забытьи, - Коля, мне так холодно!.. Ложись скорей, согрей меня.

  Я стиснул зубы, и замер. Но гости, похоже не придали никакого значения Мишкиным словам. Только девочка Ира засмеялась, и пропищала, дразня:

  - Согрейте скорее бедного мальчика!

  Потом ребята и девчонки потеряли к нам с Мишкой всякий интерес. Они продолжали разговаривать, веселиться и пить, время от времени разражаясь взрывами хохота. Стояла страшная духота от сигаретного дыма.

  - Сколько в хате комнат, Окунь?.. Три? – спросил опьяневший Воронков, - Мы с Ирочкой вон в ту комнатку отлучимся на пять минут… Нам надо поговорить наедине, ладно?

  Взяв за руку слегка смущенную Ирочку, Саня увел ее в соседнюю комнату. Вскоре оттуда раздались шорохи и вздохи… А через минуту Женька Дятел и Галюня стали целоваться взасос прямо за столом. Я сидел возле Мишки, и обеспокоенно смотрел на его бледное лицо. Ко мне подошел Грис, налил мне водки, и сел рядом.

  - Не беспокойся за него, - сказал он, - К утру он поправится.

  Грис Шугер, поволжский немец, был серьезный и немногословный блондин, лучший ученик в классе по математике. Несмотря на выпитое, он был совершенно трезв. Я поймал на себе пристальный, изучающий взгляд его зеленоватых глаз… Неужели он догадался про нас с Мишкой?

  Через час-полтора ребята и девочки разошлись. Я с облегчением запер за ними дверь, разделся и лег в кровать к Мишке. Я гладил его по бледной щеке, с тревогой разглядывал его голубоватые веки, сухие, растрескавшиеся губы… Мишка спал тяжелым пьяным сном, но дыхание его было ровным. Немного успокоившись, я погасил свет.

 

  Наутро Мишка мучился головной болью, но с восторгом рассказывал мне о вечеринке у Воронкова. Он подробно описывал Санину квартиру, дорогую японскую технику, и импортные шмотки, которые родители привезли Сане из-за границы.

  - Понял, как нормальные люди живут?.. А мы прозябаем!

  - Зачем ты вчера так напился? – спросил я его .

  - А тебе что, завидно?.. Это же виски было, родное шотландское виски! Когда бы я его еще попробовал?

  После уроков он сказал, что сегодня ко мне не придет – у его сестры день рождения, и вся семья собирается это отпраздновать. Я попросил его поздравить от меня его сестру, и пошел домой один.

  На следующий день он сказал, что записался в секцию вольной борьбы, и после уроков идет на первое занятие. Мне снова пришлось провести день без него… Вечером ко мне зашел Грис.

  - Здравствуй, Коля, – сказал он, - Уроки готовишь? Я тебя не отрываю? Ты можешь уделить мне несколько минут?

  Меня всегда удивляла его официальная манера общения. Грис никогда не обращался к одноклассникам по прозвищу, а всегда называл по имени. Он произносил слова медленно, растягивая их, и словно взвешивал, перед тем, как проговорить вслух.

  - Чего тебе надо?

  - Я хочу, чтобы ты посмотрел на это, - сказал он, положив на стол яркий журнал, - А потом скажи свое мнение.

  Я взял журнал, и стал его листать. С первых же страниц я покраснел, как рак. С цветных картинок на меня глядели обнаженные парни – они целовались, сосали друг у друга, и делали еще много интересных вещей. Я почувствовал возбуждение, но изо всех сил старался не выдать себя. Отложив журнал дрожащими руками, я как можно развязнее усмехнулся, и спросил:

  - Что это за херня?

  - Это журнал для гомосексуалистов, -  бесстрастно ответил Грис, - Для мужчин, которым нравятся мужчины.

  - Где ты его взял?

  - В Германии нет проблем достать такое издание.

  - А зачем ты притащил его ко мне?

  - Затем, - невозмутимо объяснил он, - Что тебе нравится заниматься такими вещами. И твоему другу Мише Ефимову тоже.

  Он посмотрел на меня со спокойным, ничего не выражающим лицом. В его глазах я не узрел ни насмешки, ни издевательства... Я искусственно  рассмеялся, и махнул рукой:

  - Шугар, у тебя на почве математики совсем крыша съехала.

  - Я уверен, что не ошибаюсь, - ответил он, поднимаясь, - Но я вижу, что этот разговор неприятен для тебя.

  - Да что тебе надо от меня? – разволновавшись, заорал я, - Катись отсюда, и забирай свой поганый журнал.

  - Хорошо, - сказал он, - Я уйду, если ты так кричишь. 

  - А приходил зачем?.. Поприкалываться, что ли?                 

  - Вовсе нет. Я приходил спросить тебя, согласен ли ты заняться этим со мной.

  Это заявление прозвучало так буднично и безмятежно, словно он спрашивал, согласен ли я пойти с ним на каток.

  - Уходи, придурок! – Я окончательно разнервничался, - И не приходи!.. И не лезь больше ко мне с такой фигнёй!

  - Хорошо. До свидания, - ответил он со спокойствием удава, и закрыл за собой дверь. На столе остался лежать забытый им журнал.

 

   Остаток вечера я провел, тревожась и волнуясь… Каким образом наша тайна стала известна Грису? Наверное, он раскусил нас, наблюдая, как я ухаживал за пьяным Мишкой… Еще больше меня поражало, что Грис так беззаботно и уверенно признался в своей сексуальной ориентации. Он не терзается страхами и сомнениями, как мы с Мишкой, он говорит об этом открыто, и без стыда. Неужели он не боится разоблачения?.. Жутко интересно, как у него это было в первый раз?

  Немного приведя в порядок свои мысли, я взял журнал, и пересмотрел его. Сильно возбудившись, я стал мастурбировать на будоражащие мое воображение картинки. Журнал и двухдневное воздержание разбудили во мне зверское желание. Глядя на мускулистого светловолосого красавца, лежащего на краю бассейна и трогающего свой огромный член, я кончил, чуть не вскрикнув от удовольствия… Клёвая вещь, но журнал придется вернуть Грису. Вернуть, придав лицу брезгливое выражение парня, признающего  исключительно девочек.

  Я отнес потрясающий журнал в школу, завернув его в несколько слоев старой газеты. Подойдя к Грису, я положил сверток перед ним:

  - Ты вчера забыл у меня эту фигню.

  - Спасибо, - сказал он, пряча журнал в портфель.

  На уроке математики Грис вел себя, как обычно, словно ничего не произошло. Вызванный к доске отвечать домашнее задание, он блистательно и без запинки рассказал учительнице о разложении разности квадратов на множители, и нарисовал головокружительно сложное уравнение, которое заняло половину доски. Удостоенный похвалы, и поставленный в пример всему классу, Грис уселся на свое место.

  Мишка весь день был задумчив и рассеян. Я спросил его о секции вольной борьбы, но он не ответил, словно не слышал вопроса. Когда уроки закончились, он стал быстро собираться, и махнул мне рукой, убегая:

  - Я сегодня дома ночую… До скорого!

  Я жутко разозлился, и решил выяснить, куда он так торопится. Бросившись за ним, я не успел его догнать – у выхода Мишка растворился в воздухе, словно привидение… Озирая улицу в поисках Мишки, я заметил идущего домой Гриса. Раздраженный на пренебрежение лучшего друга, я подошел к немцу, и спросил:

  - Слушай, Грис… Ты не занят сегодня?

  - Нет, я не занят. Занятия в кружке у меня только завтра.

  - Это… как его…  - я почесал затылок, - Хочешь, ко мне пойдем?

  - С удовольствием, - спокойно ответил он, - Спасибо за приглашение.

 

  Дома я достал из буфета остатки портвейна, и мы с Грисом немного выпили для храбрости. Я немного рассказал о своих отношениях с Мишкой, и Грис внимательно меня выслушал.

  - Я должен признаться тебе, Коля, что у меня не очень большой опыта секса с парнями. С твоей помощью мне хотелось бы его расширить.

  Я чуть не прыснул со смеху. Его канцелярский тон забавлял меня, начисто убивая возбуждение!.. Лучше бы молчал!

  Мы стали целоваться, и гладить друг другу члены через брюки. Я почувствовал, что член Гриса напрягся. Опустившись на корточки, я расстегнул его ширинку. У него был солидных размеров орган с розовой головкой, очень красивой формы. Я стал с удовольствием ему отсасывать, а он тихо стонал:

  - О, да… О, да… Пожалуйста, не останавливайся. 

  Потом он опустился на колени, и стал сосать мой член. Делал он это изумительно. Его губы были мягкими и ласковыми, а язык вытворял такие вещи, что я покрылся испариной… Я сверху следил, как он двигает головой, и на лбу колышется светлая челка… Грис явно лукавил, говоря про свой небольшой опыт.

  Мы разделись, и легли в постель. Грис очень плавно вошел в меня сзади, вылизывая языком мою шею. Все это было так здорово, что я, мастурбируя, кончил с криком. Грис поднес член к моему лицу, и дрочил, пока я вылизывал его яйца. Кончив, он лег рядом, и сказал:

  - Большое спасибо, Коля. Это было очень приятно.

  Мы прижались друг к другу, и молчали. Я стал размышлять:

  - Слушай, Грис… Почему мы такие?

  - Что ты имеешь ввиду?

  - Почему мы с тобой голубые? Почему нам нравятся парни, а не девочки?

  - Потому, что мы с тобой избранные свыше, - серьезно и торжественно ответил он, - Мы награждены от рождения драгоценным, божественным даром. Нам следует быть счастливыми и гордыми, что мы отличаемся от общей серой массы… Ты еще не совсем осознал это, Коля, но потом ты поймешь, как тебе повезло.

  - Не вижу в этом ничего хорошего, - буркнул я, - Нам приходится скрываться, изворачиваться, мы не можем до конца откровенными с теми, кто нас окружает, мы боимся невзначай проговориться, или выдать себя поступком…

  - Это все пройдет со временем. Ты станешь уверенным в себе, мужественным и очень счастливым человеком.

  Он лежал передо мной, невозмутимый нордический красавец. У него было красивое, очень гладкое тело, светлые шелковистые волосы с длинной, зачесанной направо челкой, спускающейся до щеки. Зеленоватые, прозрачные глаза были устремлены куда-то вдаль. Выражение его лица было серьезным, но теперь эта серьезность не забавляла меня, а возбуждала.

  - Выходит, Мишка – тоже избранный?

  - Кончено. Ему повезло даже больше, чем тебе.

  - Почему?

  Грис ничего не ответил. Я продолжал вопросительно смотрел на него, и тогда он повернул голову в мою сторону:

  - Ты заметил, что твой друг Миша третий день избегает тебя?

  - Я… Да!.. Что ты знаешь?.. Ты знаешь, почему от так делает?!

  - Знаю. Миша нашел себе нового друга. Но тебе не нужно переживать из-за этого.

  Я резко сел в кровати, и скомкал руками одеяло. Вскочив голый, я стал метаться по комнате. В носу защекотало, и мне хотелось плакать.

  - Кто это такой?.. Воронков, что ли?

  - О, нет, - Грис тихо засмеялся, - Саша Воронков – не избранный.

  - Кто тогда?

  - Ты узнаешь потом. Тебе не стоит так огорчаться.

  - Не огорчаться?! – взревел я, и слезы брызнули из моих глаз, - Не огорчаться, что парень, которому я доверял, больше чем себе – сволочь и предатель?!

  - Это не так. Миша себя ведет себя так, как велит ему мужская  природа, и за это на него нельзя сердиться. Понимаешь, Коля, каждый мужчина – исследователь, и ему постоянно требуется открывать для себя что-то новое, неизведанное. Продолжительная жизнь с одним партнером быстро надоедает ему. Поэтому мужья часто изменяют женам. Но мужчин-гомосексуалов это касается в большей степени. Они не связывают себя клятвами или печатями в паспорте, они не обременены семьей и детьми. Они находятся в постоянном поиске новых ощущений, они свободны, как птицы, и могут жить, как им угодно, бросая насмешливый вызов остальному примитивному обществу, скованному браками и лживыми обещаниями верности… И это прекрасно. Это  есть – избранность!

  Я с удивлением смотрел на него. Грису только четырнадцать, а он рассуждает, как отягощенный жизненным опытом взрослый. Откуда он набрался такой житейской премудрости?

  - Мне пора идти, Коля, - сказал Грис, вставая, - Завтра на математике мы проходим абсолютную и относительную погрешность, и я должен быть готов к уроку.

  Когда он одевался, я заметил у него на плече татуировку. Это был древнегреческий военный шлем.

  - Что это у тебя? – спросил я Гриса, дотронувшись до его плеча.

  - Это спартанский шлем, - ответил Грис, - Древние спартанцы были непобедимыми воинами, и поголовно гомосексуалистами. Женщины существовали у них только для продолжения рода. Маленького мальчика рано забирали от матери, и его воспитывал воин-мужчина, который был его любовником, обучал сражаться, и любить себе подобных. Это было идеальное общество несокрушимых, мужественных, благородных людей. Они презирали все науки и искусства, предпочитая лишь войну. Для спартанца не существовало лучшего конца жизненного пути, чем смерть в сражении, на глазах у любимого мужчины… Нам рассказывали о древней Спарте на уроке истории, ты разве не помнишь?

  - Помню. Только в учебнике не говорилось о том, что спартанцы – голубые.

  - Ты не слишком любознателен, Коля, - с доброжелательной улыбкой ответил Грис, - Кроме учебников тебе следует читать и другие книги… До свидания. Мне было очень приятно с тобой общаться.

  Кивнув головой, он ушел… Обдумывая его странные слова о превосходстве гомосексуалистов над обыкновенными мужчинами, я решил, что он, пожалуй, во многом прав. До этого дня я считал себя изгоем, а теперь мне так просто и так логично объяснили, что я – избранный!.. Олег тоже был избранным!.. Но я не согласен с тем, что парни имеют право с легкостью изменять друг другу. Если человек неверен в любви - он неверен во всём, и на него нельзя положиться!.. Тем не менее, слова Гриса успокоили меня, и придали уверенности в себе... Теперь меня мучил только один вопрос – с кем мне изменяет паршивец Мишка?!

 

   - Если тебе не терпится узнать, кто новый Мишин друг, то советую зайти после уроков в секцию вольной борьбы, - сказал мне Грис на перемене, - Но ты можешь не волноваться. Этот человек тебе не очень опасен… Пока, по крайней мере.

  Как он любит напустить таинственности, говорить загадками!.. Когда прозвучал последний звонок, Мишка снова исчез, на этот раз не даже удосужившись выдумать для меня оправдание. Я неторопливо собрался, и пошел в спортивную секцию, которая располагалась в школьной пристройке.

  В раздевалке секции вольной борьбы висели на крючках школьные костюмы и верхняя одежда. Я подошел к двери гимнастического зала, и осторожно заглянул туда. В зале занимались четыре или пять парней. Мишка был там, переодевшийся в спортивную форму. Он лежал на полу, устланным черными матами, сцепившись с долговязым подростком, и, пыхтя, пытался перевернуть на спину.

  Раздался свисток тренера. Раскрасневшийся Мишка поднялся на ноги, злясь, что победа досталась не ему. Немного отдохнув, он принялся бороться с другим парнем, потом еще с одним… Я понял, что он испытывает удовольствие, тесно прижимаясь к ребятам. Его спортивные трусы заметно оттопырились, и он, чтобы скрыть это, делал вид, что утомлен, наклонялся вперед, упираясь в колени ладонями… Так кто же из этих парней?.. На кого теперь дрочит этот придурок?

  Тренер свистнул, и занятия закончились. Ребята, переговариваясь, пошли в раздевалку. Мишка остался в зале. Тут я заметил в углу старшеклассника Тахира, огромного мускулистого дагестанца. Мишка подошел к нему, и заговорил о чем-то, а Тахир лениво отвечал, не глядя на него… Кажется, подумал я, они о чем-то договариваются. Мишка с Тахиром долго оставались в зале, а потом дагестанец поднялся, и пошел к выходу. Мишка побежал за ним.

  Я нырнул в раздевалку. Она уже опустела - остальные ребята оделись, и ушли с тренером. Я спрятался за чьи-то пальто, висящие на крючке. Через секунду Мишка и Тахир зашли в раздевалку. Мишка запер дверь на щеколду, а потом подошел к Тахиру, и встал перед ним на колени. Он смотрел на гиганта-дагестанца приниженным, собачьим взглядом. Тахир был на несколько лет старше нас, у него были усы, и выглядел он не подростком, а как огромный смуглый мужик. И вот он, дав Мишке несильный подзатыльник, снисходительно усмехнулся, и неторопливо спустил свои красные спортивные трусы. На белый свет появился волосатый орган телячьих размеров. Мишка немедленно схватил его, и засунул в рот. Зажмурившись, он сосал его, как ребенок соску, и быстро дрочил себе, а Тахир покряхтывал от удовольствия… Мне противно было смотреть на Мишку - больно видеть, как он заискивает перед могучим старшеклассником. С громким рёвом Тахир кончил Мишке в лицо, а потом дал ему звонкую пощечину, от которой тот отлетел к стене. Подойдя к нему, Тахир поднял его на ноги, и ударил еще раз. Тело Мишки изогнулось, как у куклы, и он свалился в углу, не переставая дрочить. Через минуту он кончил, но Тахир давно не обращал на него внимания – одевшись, он ушел, и хлопнул дверью.

  Мишка одиноко сидел на полу, опустив голову. Вдруг он заплакал, закрыв лицо руками… У меня сжалось сердце – мне захотелось сейчас же выскочить из укрытия, обнять и утешить его. Но я сдержался. Поднявшись с пола, и все еще всхлипывая, Мишка умылся у раковины, и стал одеваться. Он что-то беззвучно бормотал, словно жаловался кому-то. Одевшись, он ушел. Тогда я вылез из-под висящих пальто, и осторожно пошел за ним следом.

  Мишка шел по улице, прибавляя шаг. Он встретился с группой ребят. Меня удивила перемена, произошедшая с ним – теперь он весело смеялся, размахивая портфелем, задирал парней – словом, вел себя так, будто ничего не произошло. Потом, попрощавшись с ними, он двинулся дальше.

  Мы подходили к моему дому. Тут Мишка остановился, и стал смотреть в мои окна. Вид у него снова был печальный. Он сделал шаг по направлению к калитке, но потом передумал, вздохнул, и пошел в сторону своего дома, хрупая по снегу… Стоя за телеграфным столбом, я чувствовал, как тоскливо щемило мое сердце, пока я провожал Мишку взглядом. Он уходил все дальше по заиндевевшей от холода улице, и вскоре его коричневое пятно его куртки растаяло вдали, среди голых от зимы тополей.