Нас уже 8296 человек!
Добавлено: 11/3/2019 - 4 комментарий(ев) [ Комментарий ]
Категория: Литература
 

   1991.  Глава 3.  Наши  спортивные  достижения.

 

  В доме стоял холод, но топить печку мне было лень. Я, закутавшись в плед, лежал на диване и смотрел наш старый телевизор. Изображение слегка рябило. По экрану пронеслась тройка лошадей, и диктор «Службы новостей» вежливо довел до сведения телезрителей: «СССР больше нет… Государство умерло… На его месте рождается великое Нечто». 

  Мы по-прежнему сидели с Мишкой за одной партой, но почти не разговаривали. Наши тайные игры на уроке, отлучки в туалет  прекратились. Мы не поссорились, но почему-то теперь вели себя, как чужие люди. Невидимая стена недосказанности и отчуждения разделила нашу парту напополам, и я не знал, как сломать ее… Как мне одиноко без него в моем нетопленном доме! Я отдал бы все на свете, чтобы Мишка вернулся ко мне, и мы жили, как раньше… Иногда перед моими глазами вставала сцена в спортивной раздевалке. Почему Мишка позволил этому Тахиру так издеваться над собой?.. Я украдкой поглядывая на него, и испытывал тяжелое чувство – гнетущую смесь ревности и жалости, гнева и боли… Что происходит с моим Мишкой?..

  - Миш, у тебя ластик есть?

  Он швырнул мне ластик, не взглянув на меня, и сказав ни слова.

  - Миша… - с трудом выдавил из себя я, - Почему… ты не приходишь… ко мне?

  - Мать ругается, - неохотно ответил он, - Говорит, совсем дома не ночуешь… А ты как думал?.. Не могу же я сидеть все время возле тебя, как привязанный? Я и своим родным должен внимание уделять!

  Послу занятий он пошел в спортивную секцию, а я отправился домой… Так случилось и на следующий день.

  А на третий день Мишка не пришел в школу. От учительницы я узнал, что он простудился и заболел. После уроков я отправился к нему домой. Мишка сидел в кровати и играл в какую-то пикающую электронную игру. Увидев меня, он помрачнел.

  - Привет! Как здоровьице?

  - Так себе, - ответил он, - Температура тридцать семь и семь. Врачиха сказала – ОРЗ… Не подходи близко, а то заразишься.

  Я с удовольствием бы заразился, лишь бы меня положили болеть в одну постель с ним.

  - Ребята тебе привет передают, и чтобы выздоравливал. Скучно в классе без тебя, анекдотов никто не травит.

  - Ага. Спасибо им передай, - Мишка не отрывался от своей проклятой игры, и не смотрел на меня.

  - Сколько тебе в кровати-то лежать, врачи сказали?

  - Слушай, что ты ко мне привязался, как банный лист к жопе? – закричал он вдруг, покраснев, - Человек лежит с температурой, башка раскалывается, а ты тут зудишь над ухом!

  Отбросив игру, он всхлипнул, и отвернулся к стене.

  - Пока, Фимыч, - сказал я, и ушел.

  Мишка не хочет меня видеть. Почему?.. Неужели, отдавшись  извращенному сексу с Тахиром, он, словно старый мусор, выбросил из своего сердца всё наше прошлое, дружбу, отношения?.. Что я чувствовал к Мишке? Он - мой лучший друг, неотъемлемая часть моего детства. Я испытываю к нему нежность. Мне нравится, что его уважают и любят ребята, я радуют его успехи, мне приятно, когда родители покупают ему модную шмотку, и он щеголяет в ней, гордясь обновой. Мне было интересно всё, что с ним происходит в жизни, до мелочей. И, кончено, я чувствовал к нему сексуальное влечение… Дружба, нежность, секс – может быть, название этой смеси – любовь?.. До того, как Мишка пошел в эту поганую спортивную секцию, я думал, что наши чувства взаимны… А теперь… Я не знаю, что теперь!

 

  Вечером ко мне пришел Грис, и принес бутылку мартини. Мы побаловались с ним, а потом, лежа в постели, Грис спросил мне:

  - Ты всё время грустный, Коля. У тебя неприятности?

  - Да так…

  - Миша все еще болеет?

  - Болеет… Понимаешь, Грис, он избегает меня. Какая-то кошка пробежала между нами…

  Тут я рассказал ему о том, что видел в раздевалке. Почему-то мой рассказ понравился Грису, и он заулыбался.

  - Ничего особенного, - сказал он, - Я знаю Мишу много лет. Ведь я сидел с ним за одной партой… Парень просто ищет новых ощущений. Ваши пресные тисканья ему надоели.

  Пресные тисканья?!.. Возмущенно выдохнув, я присел на кровати. Значит, все то, что соединяет наш с Мишкой, все те годы, что мы вместе, вся наша дружба и любовь – всего лишь пресные тисканья?

  - Тебе следует заинтересовать его чем-то новым, и тогда он вернется.

  - Чем?.. Бить его по морде, как Тахир? Это жестоко и противно.

  - Не обязательно… Подумай сам. Ты знаешь Мишку, тебе лучше знать… А я на твоем месте сходил бы в Мишкину секцию, и познакомился с Тахиром.

  - Вот еще!.. Зачем?

  - Подумай сам. Учись думать, и работать головой. Развивай логическое мышление. 

  - Слушай, Грис… А у тебя есть кто-то постоянный?

  Его зеленые глаза мечтательно блеснули:

  - О, да!.. Он есть! Он скоро ко мне приедет.

  - И кто он?

  - Он – Бог! – пафосно ответил Грис, и стал одеваться, - Ты обязательно с ним познакомишься. Очень скоро, думаю.

  Он просто соткан из секретов, загадок и тайных знаний!.. Я знал Гриса очень давно, но не подозревал о его двойной жизни. Для всех это был аккуратный, вежливый и примерный ученик, будущий математик. Он никогда не дрался, но его уважали за какое-то внутреннее достоинство, он был со всеми честен и  доброжелателен… Словом, обычный белобрысый ботан со смешной фамилией… До того, как он принес свой журнал, я не видел в Грисе ничего странного или загадочного… А теперь я чувствовал, что слегка побаиваюсь его. 

 

  Следуя совету Гриса, я захватил спортивную форму, и отправился в пристройку, где находилась секция вольной борьбы. Ребята шумели, кричали, заваливали соперника на маты, стараясь, чтобы он коснулся лопатками пола. Тренер прохаживался по залу, и отпускал замечания:

  - Захват делай!.. Так!.. Грудью прижался!.. Бросок!.. Опрокидывай!.. Встали!.. Еще раз!

  Увидев меня, тренер крикнул:

  - Эй, чего тебе?

  - Я в секцию записываться пришел.

  Тренер, прищурившись, оглядел меня. Кажется, я ему не понравился.

  - Эй, Тахир!.. – позвал он, - Посмотри, что парень умеет.

  Из угла зала появился Тахир в красном борцовском трико. Он неторопливо подошел, и уставился на меня, держа руки на поясе. Маленькие глаза сурово взирали на меня из-под угольных насупленных бровей. На смуглой мускулистой груди росли черные волосы.

  - Чего стоишь!.. Одевайся давай!

  Я наспех переоделся. Тахир отвел меня на мат, сделал подсечку и легко повалил на спину. Велел встать на четвереньки, схватил поперек живота, и поднял в воздух, словно куклу, а потом снова опустил.

  - Тощий ты… Мускулов нет. Отжимаешься сколько раз?

  - Десять.

  - Хе-хе-хе, - засмеялся Тахир, - Ай, цыплёнок!.. Какой борец из тебя?.. В теннис иди прыгай!.. На меня смотри! Бицепс видишь? Я у тренера лучший в секции, да!.. Тренер сказал – Тахир, чемпиона из тебя сделаю… Я из Дагестана, понял ты?.. Гаджи Рашидов знаешь? Не знаешь? Дагестанский борец, кубок брал… Насыр Гаджиханов знаешь? Он лаккучу, земляк мой, дважды чемпион Европы по вольной борьбе… Все лучшие спортсмены – дагестанцы, понял ты? Дагестанец – с детства борец! Нас отцы борьбе учат, братья учат… Иди на мат, прием любимый покажу.

  «Сейчас я тебе сам покажу прием, - коварно подумал я, - Увидишь, какой я цыпленок». Улучив момент, когда мы с Тахиром были на полу, я как бы невзначай провел рукой по его члену, обтянутому красным шелком… Никакой реакции. Он снова поднял меня на руки, поносил по залу, а потом опрокинул на пол, прижавшись ко мне грудью. Протянув руку, я снова нащупал его член, и ласково сжал его. По лицу Тахира пробежала судорога, и я почувствовал, как его мощное тело дёрнулось, словно от электрического удара.

  - За шею обхвати, - сказал он, - Так, нормально.

  Мы еще немного поборолись, а потом он велел мне пойти, и отдохнуть на лавке. Сам он еще несколько минут просидел на мате, делая вид, что очень утомлен.

  - Иван Саныч, - крикнул он тренеру, - Запишите этого. Нормальный парень.  

  Наконец он встал, и подошел ко мне:

  - Эй, ты!.. Зовут как? Класс какой?

  - Коля. Из седьмого «Б».

  - Я Тахир, из одиннадцатого… Останься после занятий, я тебе прием классный покажу.

  Когда все зал опустел, Тахир подошел ко мне вплотную, и насмешливо спросил:

  - Мальчики нравятся, да?

  - Ну да, - смело ответил я, - Мне один друг рассказал про тебя.

  - Какой друг?

  - Он сказал, что вы с ним в раздевалке запираетесь, и голубитесь там… Я тоже попробовать хочу.

  - Эй! За словами следи! – возмутился Тахир, - Я не голубой!.. Дагестанцы не бывают голубые, дагестанцы – джигиты!.. А друг твой – педик, девочка тупая!.. Сам лез ко мне, сосать просил.

  - Ты с ним поосторожнее, - сказал я, - Он парень неплохой, но язык у него длинный. Как бы всей школе не разболтал.

  Тахир слегка побледнел, шумно вздохнул и процедил сквозь зубы длинное дагестанское ругательство.  

  - Ишак сопливый!.. Зачем язык болтать!.. Девочка, мля, соска тупая!…А ты чего пришел?.. Тоже сосать хочешь?

  - Ну да, хочу, - ответил я, и добавил, - Я не из болтливых!

  Тахир громко расхохотался, показав крупные зубы, и хлопнул меня по плечу:

  - Ай, смешные вы, педики малолетние!.. В раздевалку иди.

  Когда мы остались одни, и заперли дверь, я предупредил его:

  - Только ты меня не бей!.. Друг говорил, ты по морде больно бьешь.

  - Зачем бить? Твой друг-девочка сам просил бить. Мне в кайф, говорит, - Тахир снова рассмеялся, - Ай, чудик!

  Я ласково помял член Тахира через красное трико, и почувствовал, что он мгновенно окаменел. Борец часто задышал, и запрокинул голову. Стянув с него трико, я стал сосать его толстый, обрезанный по мусульманскому обычаю член, и нежно ласкать пальцами промежность. Тахиру это очень понравилось, и его накачанное тело стала бить крупная дрожь.

  - Погоди, друг, - прошептал он, - Я на пол лягу.

  В вольной борьбе самое важное – завалить соперника на лопатки. Тогда он побежден. Я завалил Тахира. Он лежал передом мной, дёргался, стискивал зубы, и постанывал от удовольствия… Эта сцена напомнила мне любовь с Олегом в мастерской – мощное тело, трепещущее от ласк маленького мальчика… Я очень старался понравиться Тахиру, и перещеголять Мишку… Кажется, мне это удалось. Тахир кончил так бурно, что струя чуть не долетела до потолка… Несколько минут его гигантское тело лежало на полу неподвижно. Потом он сел, улыбнулся, и потрепал меня по плечу.

  - Спасибо, брат, - его голос прозвучал неожиданно ласково.

  Мы поднялись с пола, и стали одеваться.  

  - Хочешь, я тебя двойному захвату научу? – спросил Тахир после раздумья.

  - Нет, - улыбнулся я, - Я в вашу секцию только из-за тебя пришел… Знаешь, что?.. Приходи ко мне домой вечером… Вот адрес.

 

  Тахир пришел около восьми. Он вежливо постучал в дверь, и принес бутылку красного кавказского вина.

  - Кизлярское… У отца взял, - сказал он, - Отец на рынке торгует, в кооперативном магазине…  «Асана» - знаешь, брат?

  Тахир говорил негромко, без прежнего спортивного апломба. Он был спокоен, внимателен, и даже романтичен. Он не напоминал больше то жестокое похотливое животное, каким я первый раз увидел его в раздевалке.

  - А почему вы из Дагестана уехали?

  - Война там идет, у границы, - грустно вздохнул Тахир, - Из Чечни шакалы Дудаева к нам ползут. Их муллы у нас джигитов вербуют, с собой уводят, в горы. Наши лакские старейшины приказали им уходить. Тогда брата убили, дядю убили… Мы сюда уехали…

  Сидя рядом на диване, я сочувственно погладил Тахира по ноге. Он дёрнул коленкой. 

  - Сидишь что?.. Вино наливай!

  Выпив вина, Тахир немного развеселился. Он оглядел мою дом, прошелся по комнатам, и даже заглянул в холодильник:

  - Почему еды нет?.. Семья твоя где?

  - Я к тетке обедать хожу, и мыться.

  Он недовольно потряс головой. Мы выпили еще. Я видел, что Тахир хотел приступить к самому главному, но стесняется сказать об этом первым. Оказывается, грозному дагестанскому борцу не чужда скромность и застенчивость!.. Тогда я взял инициативу в свои руки, и стал его раздевать. Он молчал и дышал, глядя на меня черными глазами.

  Когда мы оказались в кровати, я постарался доставить Тахиру самое большое удовольствие, на которое только способен. Мои ладони гладили его могучее, покрытое волосами тело, искали эрогенные зоны. Их у него оказалось много. Разнеженный, Тахир сладко постанывал, свесив голову с кровати. Я покусывал его соски, вылизал мошонку, но когда мои руки оказались у него сзади, он резко выпрямился, и так меня оттолкнул, что я чуть не расшиб голову о спинку кровати.

  - Нет! – рявкнул он, - Джигита там нельзя трогать!

  - Ты дурак, что ли?.. Чуть башку не проломил!

  - Прости, брат, - сказал он, укладываясь, - Только сзади не трогай!

  Наши ласки возобновились. Тахир взял мой член, и стал его подрачивать. Я кончил от его руки, а потом пальцами и языком помог кончить ему… Полчаса мы приходили в себя, но потом начали всё снова. Я уселся ему на грудь, и протянул член к его губам. От отвернул голову, и мягко меня отстранил:

  - Прости, брат!.. Джигит в рот не берет.

  Сколько табу и запретов у этих правоверных!.. Наши игры затянулись до позднего вечера. Тахир, обессиленный и молчаливый, стал собираться домой. Когда он ушел, я уснул с улыбкой, обняв подушку… Про Мишку в тот вечер я не вспоминал.

  Ранним утром, около семи, в мою дверь постучали. Вошел Тахир, неся в руках два полиэтиленовых пакета. Там оказалась вяленая баранина, копченая курица, помидоры, виноград, апельсины, лаваш, какие-то перцы, много зелени и большая бутылка гранатового сока. 

  - Ешь и пей, брат, - сказал Тахир.

  - Погоди! Зачем ты… так много всего! Спасибо тебе большое!

  - Всё! Некогда мне, - Тахир пошел к двери.

  - Ты придешь вечером?

  Он обернулся, секунду помолчал, и серьезно кивнул.

 

   Мишка поправился и пришел в школу. Мы снова сидели вместе за одной партой, и снова между нами стояла стеклянная стена отчуждения. На мой вопрос о здоровье он что-то сердито буркнул в ответ… После уроков он засобирался.

  - На занятия по борьбе идешь? – спросил я его, - Может, не стоит? Ты еще не совсем поправился. Распаришься на тренировке, и опять бронхит схватишь.

  - Пойду. Давно не был, - ответил Мишка, и убежал.

  Я шел домой, преисполненный веселого злорадства. Интересно, как Тахир встретит Мишку?.. Разумеется, я совершил довольно-таки гадкий поступок, но мне почему-то было больше смешно, чем стыдно. 

  - Коля! Ты мне не поможешь? – раздался голос за моей спиной.

  Наша староста Оля Филимонова, разрумянившаяся от мороза, просительно смотрела на меня из-под вязаной голубой шапочки. В руках она держала гигантскую папку для рисования, размером с небольшую дверь.

  - Коля, помоги, пожалуйста, донести папку до дома. Там работы первоклассников для новогоднего конкурса детского рисунка. Их нужно отсортировать, и отобрать лучшие… Папка не тяжелая, но очень неудобная, все время вываливается из рук. Если уроню в снег, рисунки могут намокнуть.

  - Ладно, давай, - я взял у нее папку, и мы пошли к ее дому.

  - Надеюсь, я тебя не слишком затруднила, - продолжала Филимонова, строго сжав губки, - Кстати, Окуньков, ты совсем не принимаешь участия в общественной жизни класса. Ты не хочешь поучаствовать в новогоднем огоньке?.. Мы никого не можем подобрать на роль второго снеговика.

  - Отвяжись со своей общественной работой, Филимонова, - проворчал я, представив себя переодетым в снеговика, - Я волочу эту огромную папку не как сознательный активист, а как благородный рыцарь, оказывающий услугу прекрасной даме.

  Она чуть улыбнулась, и опустила глаза на заснеженную дорогу. Дальше мы шли молча. У ворот ее дома я отдал ей папку.

  - Ну что, Филимонова, - нахально сказал я, надвинув шапку на затылок, - На чай пригласишь?

  Она растерялась, и еще больше зарделась.

  - Ой!.. Сейчас не очень удобно. У меня бабушка болеет. Сердце.

  - Ладно, проехали… Пока, Филимонова. Будь здорова вместе с бабушкой.

    Я пошел домой, а Оля глядела мне вслед, поправляя выбившуюся из-под шапки прядку волос.

 

  Ожидая Тахира, я разложил на столе принесенные им продукты, и достал остатки вчерашнего вина. Он пришел около шести, серьезный и озабоченный.

  - Твой друг-девочка приходил, - сказал он мне, - Скакал рядом, как собачка. Покажи да покажи, Тахир, свой любимый прием.

  - А ты что? – насторожился я.

  - А я сказал – прыгай отсюда, друг. Другого себе партнера ищи, а для меня ты неинтересный.

  - И что?

  - Губки надул, чуть не заплакал. Ай, чудик!.. Мальчик- сосочка.

  Тахир засмеялся, почесывая себе шею. Я почувствовал, как у меня в груди что-то кольнуло. Что это было?.. Жалость к Мишке?

  Мы выпили вина и закусили бараниной с помидорами. Тахир снова помрачнел, а потом вдруг заявил:

  - Я брату все рассказал.

  - Что рассказал?.. Про нас?!

  - Про нас. Отцу не смог сказать, а брат Рустам – он умный.

  Затаив дыхание, я ждал продолжения.

  - Рустам мне в морду дал. Сказал, что я – позор семьи. Потом к отцу ушел, и час его не было… А потом пришел сердитый - У нас, дагестанцев, говорит, за это не убивают. Гуляй пока. Отец сказал, женить тебя скорее надо... Почему девку русскую не нашел? Трахай мальчика, чёрт, раз мозгов у тебя нет… А если узнаем, что тебя трахали – обоих убьем!

  Я затрепетал, услышав такие страшные слова.

  - Зачем ты всё рассказал? Это же касается только нас, а не их.

  - Я плохой сын, и плохой брат, если скрывать стану… Сегодня последний раз видимся.

  Наступила гнетущая тишина. Я посмотрел на лицо Тахира, и только теперь увидел, каким измученным он выглядит. Очевидно, объяснение с братом Рустамом было очень бурным… Чтобы исправить ему настроение, я подлил Тахиру еще вина. Постепенно он успокоился, расслабился, и даже улыбнулся.

  Мы стали целоваться, и усики Тахира щекотали мои щеки. Потом он взял меня, как ребенка, и отнес на кровать. Понимая, что мы занимаемся с ним этим в последний раз, Тахир был неудержим, как дьявол. Не удовлетворившись отсосом, он достал из кармана брюк  презерватив, и стал иметь меня сзади. Он ревел и стонал, как зверь, швырял меня по кровати, и не мог насытиться мной. В первый раз я чувствовал себя вещью, какой-то шлюхой, но это не унижало меня, а наоборот, заводило. Мы оба кончили по два раза, когда, наконец, обессиленный, я задремал, прижавшись щекой к его  животу. Он положил руку мне на голову, и ласково перебирал пальцами волосы.

  - Эх, был бы ты девочка… - проговорил он.

  - Если хочешь, я буду твоей девочкой, - сказал я, разомлевший под его рукой, - Забудь, что я мальчик… Только не уходи, Тахир.

  Он засмеялся, и я почувствовал, как трясется его живот:

  - Ой, дурной какой!.. Ты пацан еще. Вырастешь, всё забудешь, сам станешь девочек любить, как я… У меня две девочки было. Одна русская, я ее на дискотеке увидел. Два раза с ней был, а потом ее мать запретила нам видеться… А вторая проститутка была. Мне брат Рустам ее снял на день рождения, когда 16 лет было.

  - Тебе хорошо с ними было?.. Лучше, чем со мной?

  Он ничего не ответил, но отвел глаза, и опять погрустнел. Так пролежали мы несколько минут, как вдруг входная дверь с улицы скрипнула, и кто-то вошел в дом!.. Огорченный рассказом Тахира про объяснение с братом, я позабыл запереть дверь! Насмерть перепуганный, я уже ожидал увидеть разъяренного Рустама, вооруженного кинжалом, но в комнату вбежал Мишка, в синей куртке и шапке-ушанке.

  - Привет, Окунь!.. Что у тебя так…

  Когда он увидел меня в кровати с Тахиром, глаза его округлились, и чуть не вывалились из орбит, а рот распахнулся так широко, что туда мог залететь воробей. Он отступил на шаг, и стал шмыгать носом.

  - Ха-ха!.. Ай, смотри! Девочка мой пришел!.. Лицо попроще сделай!  – заржал Тахир, ни капли не смущенный.

  Я соскочил с кровати, и завернулся в плед, мечтая провалиться сквозь землю. Конечно, мне хотелось отомстить Мишке за пренебрежение, но не так демонстративно. Я не хотел причинять ему лишнюю боль.

  Мишка, еще раз шмыгнув носом, стоял и смотрел на нас. Лицо его стало пунцовым, нос сморщился, глаза часто-часто заморгали, и мне казалось, он вот-вот заплачет. Внезапно Мишка издал звук, что-то среднее между всхлипом и воплем, схватил со стола бутылку, и запустил в нас. Она разлетелась на куски, ударившись о стену над кроватью, и осыпала нас осколками. Тахир опять расхохотался:

  - Ай, злая сосочка!.. Совсем дурная!..

  Прорычав что-то в бессилии, Мишка выбежал из дома, яростно хлопнув дверью… Плед свалился с моих плеч, я сел за стол, и уронил голову на руки.

  - Эй! Зачем расстроился? – спросил меня Тахир.

  Что мне было ответить ему?.. Что я специально пришел в секцию и нарочно соблазнил его, чтобы отомстить Мишке? Да, я сделал именно это… Но за два дня я понял, что Тахир вовсе не тот циничный сладострастный урод, каким я увидел его впервые. Я понял, что нравлюсь ему, а он нравится мне, что он честный и великодушный  парень… А я подлец и дурак!.. Нет, я не могу, не могу признаться ему!.. У меня даже нет сил посмотреть ему в лицо. Как хорошо, что мы видимся с Тахиром в последний раз!

  Но, кажется, Тахир сам обо всем догадался. Он молча поднялся с кровати, и стал одеваться, напевая какую-то веселую кавказскую мелодию, но я услышал, что его голос дрожит.

  - Давай, пока! – сказал он, и ушел, закрыв за собой дверь.

  Теперь я потерял их обоих.

 

  Новый год приближался, и во всем Волчарске царила атмосфера ожидания праздника. На центральной площади имени Карла Маркса установили настоящую елку. На ней мигали разноцветные лампочки, а ветер шевелил подвешенных к ветвям плоских картонных снегурочек. На фронтоне здания Горсовета (бывший особняк фабриканта Бакулина, памятник архитектуры областного значения, охраняется государством) был укреплен длинный транспарант с надписью: «С Новым 1992 годом, товарищи!» Причем транспарант был прошлогодний, и было заметно, что цифра «1» аккуратно исправлена на цифру «2». В магазинах продавали елочные шарики, мандарины, стеклянных зайчиков и серебристый дождик. Люди на улице при встрече улыбались, и поздравляли друг друга «с наступающим».

  В школьном коридоре толпа окружила стремянку, на которой стояла Оля Филимонова, и вешала на стену какие-то блестящие новогодние фиговины.

  - Окуньков! – закричала она, увидев меня, - Ты поможешь повесить гирлянду? А то я не достаю!

  Вот привязалась! Других ребят мало, что ли? Как будто специально меня поджидала!

  - Спасибо, Коля, - сказала она, когда я слез со стремянки, - Ты подумал насчет новогоднего огонька?

  - Подумал, - хмуро ответил я, - Я настолько бездарен, что не смогу сыграть даже Снеговика… Вот заснеженный пень – это роль по мне.

  - Снеговик у нас уже есть, - ответила Оля, - Нам теперь нужен кто-нибудь на роль Серого Волка… Представляешь, Серый Волк с Лисой украли у Дедушки Мороза мешок с подарками, и ему нечего дарить детям на Новый год. А храбрый Снеговик отыщет подарки, и Волк с Лисой будут примерно наказаны.

  - Захватывающая сюжетная коллизия, - съязвил я, - Нет, Филимонова, Волка я не потяну!.. Согласен быть мешком.

  - Дурак ты! – обиделась Оля, - Это же для детей младших классов!.. Ты что, не хочешь доставить детям радость?

  - Знаешь, Филимонова, мне сейчас так погано, что я никому не смогу доставить радость.

  Зачем я это сказал? Само вылетело… Оля удивленно поглядела на меня, а потом пробормотала:

  - Ну, ты еще подумай, Коля…

  В классе меня ждал новый удар. Задняя парта была пуста. Я поискал глазами Мишку, и увидел, что он пересел к Леше Корнакову, на третью парту. Он сидел, подперев щеку рукой. Мишка был бледен, задумчив, а глаза покраснели, словно он не спал всю ночь. 

  Я уселся сзади, оставшись совершенно один. Я слушал урок, но не понимал ни слова, о чем говорил учитель. Почти не отрываясь, я глядел на Мишку, ловил каждый жест, каждый поворот головы… В груди все сжималось, а к горлу подступала тоскливая горечь… Я люблю его!.. Я не могу без него! А он даже ни разу не повернул ко мне голову!

  Я заметил, что Саня Воронков шептал что-то сидящему с ним Женьке Дятлову, а тот поворачивался, глядел на меня, и хихикал… Когда урок закончился, Дятел схватил тряпку с доски, и швырнул в меня:

  - Окунь – сифак! – и с гоготом метнулся в коридор.

  Я кинул тряпку ему вслед, но не попал. Выскочив за ним, я догнал его у туалета, и припер к стене:

  - Дятел, у тебя зубы лишние выросли?

  - Да пошел ты!.. Бомжара!

  Я даже растерялся от такого неожиданного обращения. Воспользовавшись этим, он оттолкнул меня:

  - Отойди от меня, бомжара!

  - Что за базар? – спросил подошедший Саня Воронков, - Ого, пацаны, сейчас махач будет! Борзый дятел клюет глаза тухлому окуню!

  - Разнимите их немедленно! – между нами встала Оля Филимонова, - Дятлов, тебе уже четырнадцать, а ты ведешь себя, как дошкольник!.. Зачем ты обозвал Окунькова бомжарой?

  - Потому что он и есть бомжара, - злорадствовал Окунь, - Ты дома у него была, Филимонова? Мы с ребятами пришли один раз, чуть от смеха не подохли! Мебель с помойки, мафона нет, а телек – черно-белый, как в доме престарелых!.. Его предки – алкаши, всё пропили!

  Мой лоб готов был треснуть от бешенства.

  - Сюда иди, падаль! – прорычал я, бросаясь к Дятлу, но кто-то сзади схватил меня за руки, и удержал.

  - Что, Окунь, за бабу спрятался? – ехидно подсмеивался Дятел из-за Олиного плеча, - Пересрал, да?

  Повернув голову, я увидел Мишку. Оказывается, это он удерживал меня от драки. Насупленный, он подошел к Дятлову:

  - Кончай, Дятел!.. Вроде здоровый пацан, а у тебя до сих пор детство в жопе играет!.. Пойдем, Окунь. Не обращай на мудака внимания.

  Он подошел ко мне, обнял меня за плечи, и вывел из собравшейся толпы. Все, ожидавшие красивого мордобоя, разочарованно завыли.

  - На тебя наехали, Окунь, а ты – смотался? – услышал я сзади голос Воронкова, - Какой ты после этого пацан?

  Мишка уводил меня все дальше по коридору. А я чувствовал его руку на своем плече, и был наверху блаженства!.. От восторга я забыл все дятловские оскорбления… Мишка заступился за меня! Ему не всё равно, что меня унижают! Я был так растроган, так благодарен ему, что хотел разрыдаться у него на плече.

  - Дятел, - услышал я сзади шепот Воронкова, - Пендаль ему засвети!

  Я обернулся, и встретился с Дятловым лицом к лицу. Он прокричал: «Окунь – бомжара!», и неожиданно сильно и злобно саданул меня в челюсть. Удар застал меня врасплох, и был так силен, что я искры посыпались из глаз. Я на мгновение задохнулся.

  Мишка подбежал к Дятлу, и двинул ему в ухо, но тот увернулся, и удар оказался скользящим. Отстранив Мишку, я набросился на врага, и вмазал ему в плечо. Ответом мне был ослепляющий удар в глаз. Вцепившись в Дятла, я повалил его на пол, и завязалась потасовка, которой все так ждали. Я чувствовал, что Мишка пытается нас разнять, но не может – мы, разъяренные, слишком крепко вцепились друг в друга. Толпа восторженно свистела, подбадривала соперников действовать решительнее, иногда используя нецензурную лексику. Катаясь по полу, я рванул дятловский пиджак, и несколько пуговиц разлетелись в стороны. Дятел завыл от возмущения, и больно укусил меня за запястье.

  Тут по коридору пронеслась огромная темная тень, в мгновение ока разметавшая толпу по стенам. Чьи-то сильные руки оторвали от меня моего врага. Я вскочил, и увидел, как разгневанный Тахир держит Дятлова за грудки, приподняв его сантиметров на тридцать от пола. Дятел жутко перетрусил, и с ужасом глядел на дагестанца, мелко дрожа в его руках.

  - Увижу тебя рядом с ним – твоя шея хрустнет, - грозно и четко произнес Тахир, - Хорошо понял, друг?

  - Хорошо, - полепетал перепуганный Дятел.

  - Я не слышу, друг!.. Нормально говори!

  - Я понял, понял, - простонал тот.

  - Не слышу, друг! Я глухой.

  - Я все понял!.. Я больше не буду! – почти зарыдал Дятлов.

  Тахир разжал пальцы, и мой противник свалился на пол, как мешок. Затем Тахир отвесил ему такую оплеуху, от которой бедняга чуть не потерял сознание. Дагестанец подошел ко мне, и участливо положил руку мне на плечо:

  - С тобой все в порядке, брат?

  - Д-да, - чуть заикаясь, ответил я.

  - Эй! - обратился Тахир к толпе, - Кто этого парня тронет - нюх растопчу!.. Всё! Рассосались по классам!

   И преспокойно ушел по коридору, напевая кавказскую песню.

 

  Этот случай произвел большое впечатление. Остаток для, да и последующие дни все в классе, даже Воронков, смотрели на меня с восторженным уважением… Перед зеркалом в классе я осмотрел свою физиономию, и с облегчением убедился, что стычка с Дятлом обошлась без фингала. Мелкие царапины были ни в счет.

  Мишка снова пересел ко мне. Когда уроки закончились, я просто сказал ему:

  - Пойдем ко мне, Миша.

  Он опустил голову, и покраснел. Его пальцы лихорадочно сжимали и разжимали ручку портфеля. Я почти минуту ждал, что он скажет.

  - Нет! – сдавленно простонал он, и выбежал прочь из класса.

  Я пошел один, скользя по утрамбованной пешеходами дороге. Дойдя до теткиного дома, я пообедал, и отправился к себе. Едва я растопил печку, включил телевизор, и устроился на диване, в двери раздался стук.

  На пороге стоял незнакомый мужчина в дорогой коричневой дубленке с меховым воротником. Он смотрел на меня пронзительными глазами, словно ощупывал. Его черные усы дергались.

  - Улица Комарова, 21, да? – спросил он.

  - Да, это здесь.

  - Тахира знаешь?

  - Знаю… А что вы хотели?..

  Мужчина вздохнул, что-то пробормотал и прошел внутрь. Удивленный и встревоженный, я побежал за ним. Он уселся за стол, и удивленно оглядел комнату.

  - Это всё здесь? – спросил он, - Всё здесь было?

  Кажется, я начал понимать, что происходит. Это брат Тахира Рустам.

  Посидев немного, он распахнул дубленку. По комнате разлился запах французского парфюма.

  - Сколько мы должны тебе? – спросил он, засовывая руку за пазуху.

  Все еще ошарашенный, я не сразу сообразил, что он имеет ввиду. Тогда Рустам вынул купюру в сто долларов, и положил на стол.

  - Хватит?.. Или мало за твои услуги?

  - За какие услуги?

  - Шлюхам за услуги нужно платить… Ведь ты шлюха, да? Мальчик-шлюха?

  Кровь бросилась мне в лицо, перед глазами все поплыло. Мне вдруг стало жутко обидно, и очень жалко себя.

  - Благодарю за щедрость, - ответил я, и плохо соображая, что делаю, открыл печную заслонку, схватил серо-зеленую бумажку, и бросил ее в огонь.

  Рустам не шелохнулся, но глаза его блеснули, а усы стали топорщиться. Он снова сунул руку за пазуху, и, сверкая золотым перстнем, отсчитал три стодолларовые банкноты.

  - Эти тоже сожжешь?

  Я никогда до этого дня не видел доллары, только на картинках. В нашей стране их разрешили обменивать лишь недавно, в этом году. Триста долларов – это, наверное, огромная куча рублей.

  - Сожгу. Уберите, - ответил я.

  Рустам несколько раз порывался что-то сказать, но каждый раз останавливался. Лицо его двигалось, холеные усы дёргались, и казалось, мысли в его голове спорят, и натыкаются одна на другую.

  - Родители где твои?

  - Их здесь нет.

  - Как – нет! – зарычал он, стукнув по столу, - Придут когда?

  - Они не придут.

  Он замолчал, барабаня пальцами по столу.

  - Как зовут тебя?

  - Николай.

  - Что вы с Тахиром тут делаете?

  - То, что нравится нам обоим.

  Он вскочил, и сжал кулаки. Ярость исходила от него волнами, и она была почти ощутима. Но в этой ярости было что-то уязвимое, бессильное.

  - Тахир мой брат, - сказал Рустам наконец, - Я Тахира люблю больше жизни. Скоро он женится. Невеста есть уже… Если Тахир чем-то заболеет от тебя… ты умрешь!

  Последние слова прозвучали так зловеще, что у меня мурашки побежали по спине.  Рустам в бешенстве он пнул стул, и тот с грохотом отлетел к стене. Забрав свои доллары, он быстро вышел из комнаты.

 

  Когда за Рустамом закрылась дверь, я почувствовал сильную слабость, и сполз за пол по стене. Если он приходил, чтобы унизить и напугать меня, ему удалось и то, и другое. Меня колотила дрожь, и я никак не мог с ней справиться. Нервы били так напряжены, что я чуть не закричал, когда услышал шаги на террасе.

  Это был Мишка. Он вошел, скинул шапку, и привалился к дверному косяку.

  - Ты чё, Окунь, по полу ползаешь?

  Я поднялся на ноги с радостью и облегчением.

  - Мишка! Как хорошо, что ты пришел!

  - Я тебе не помешал?.. Может, у тебя свидание?.. Пардон! Я хотел сказать – спортивное состязание?!..

 Только сейчас я заметил, что он слегка навеселе.

  - Ты что, нажраться успел?

  - Еще нет, - важно ответил он, - Но цель поставлена.

  Мишка, слегка покачиваясь, вытащил из портфеля початую бутылку водки. Я достал стаканы, и мы наполнили их на четверть.

  - Предлагаю тост, господа, - сказал Мишка, - За моего друга детства, отличного парня Николая Юрьевича Окунькова, душевного пацана, и самую мерзопакостную сволочь во всем подлунном мире!

  - Поддерживаю! – весело согласился я, и мы выпили.

  Водка успокоила мои нервы. По телу разлилось тепло, и дрожь стала уходить.

  - Ты классно меня умыл, - признался Мишка, снова наливая водки, - Браво! Ты умеешь мстить, Колян… Мне было больно.

  - Когда? – я не удержался, чтобы не съязвить, - Когда Тахир хлестал тебя по рылу в раздевалке?

  - Офигительно!.. Он даже это тебе рассказал?

  - Проехали.

  - Я свободный человек, ясно тебе? Я не твой раб! Я ничего тебе не обещал! Я имею право делать все, что считаю нужным!

  - Тебя понесло не в ту сторону. Если бы ты не пошел на эти тренировки, ничего бы не было! – закричал я, - Ты что, не понимаешь, дурак, что я тебя люблю? Ты – единственный, и самый главный парень в моей жизни!.. Ты и есть – моя жизнь!

  - Какие волнующие, поэтические фразы!.. Повтори их Тахиру, когда он станет драть твою задницу.

  - Ты ублюдок конченый!

  - Надо же, защищать от Дятла тебя прибежал! - продолжал ворчать Мишка, - А что в тебе особенного?.. Почему он прогнал меня, и на тебя переключился?.. Чем ты лучше меня?.. Неверное, из кожи вон лез, чтобы понравиться, балду его до гланд засасывал!.. Скотина!

  Несмотря на Мишкину грубость, я улыбнулся. Неужели он ревнует? Или просто бесится, что я обскакал его, как на спортивном соревновании?

  - Чего ты лыбишься?! – напустился на меня мой друг, - Совесть у тебя есть?.. Да, я плохо поступил, замутив с Тахиром! А ты чем лучше? Ты сделал то же самое, только еще вероломнее!.. Вот и оставайся с ним! Пусть он тебя тренирует по вольной борьбе, пацанов от тебя отгоняет, а ты за это соси его обрезанный хер!.. Совет да любовь!

  - Угомонись. Тахир не вернется ни к тебе, ни ко мне. Он скоро женится, ему отец приказал.

  Я рассказал ему про свою последнюю встречу с дагестанцем в этом доме, про визит Рустама, и про сто долларов, сгоревших в печке. Мишка слушал меня, приоткрыв рот от удивления.

  - Ту ты и дурак, Окунь!.. Сто зеленых в печи спалил! Раз давал – надо брать! Ты миллионер, что ли? Пословицу знаешь: дают – бери, бьют – беги… Эх ты, бессеребренник сраный!

   Мы оба расхохотались. На душе у меня потеплело, и я с нежностью поглядел на Мишку. Кажется, наши отношения налаживались.

  - Значит, с Тахиром – всё? – переспросил он.

  - Всё.

  - Ну, тогда иди сюда, мужик!

  Мы обнялись, и стали целоваться. Каждый из нас чувствовал, что от другого сильно разит водкой, но это были пустяки… Потом мы стали толкаться, бороться, хохотать. Наконец, свалившись на кровать, мы содрали с себя одежду, и принялись ласкать друг друга.

  - Мишка, - сказал я ему, когда мы, кончив, лежали рядом в сладкой истоме, - Давай дадим клятву, что мы всегда будем вместе! И не расстанемся никогда-никогда!

  - Да пошел ты, Колян, - пробормотал он, - Мы с тобой друзья-пацаны, а ты требуешь от меня каких-то бабских клятв!..

  Я огорчился. Мишка увидев это, погладил меня по плечу:

  - Давай лучше поклянемся друг другу в вечной дружбе!

  Клятва была торжественно произнесена над столом, при свете электрической лампочки, и подкреплена звоном стаканов с остатками водки. Мы так опьянели, что не смогли даже добраться до постели. Истомленные событиями этого тяжелого дня и насыщенного дня, мы, наконец, уснули в обнимку на диване.

 

   Естественно, что наутро все тело было ватным, а голова напоминала пустой гудящий котел. Но мы с Мишкой были счастливы, мы снова сидели вместе, лазали друг другу в штаны под партой, и смеялись. Мы оба получили по двойке за поведение, поскольку, резвясь на задней парте, мешали учительнице вести урок геометрии. При каждом удобном случае мы прятались в туалете, и дрочили друг другу. Я давно заметил, что на следующий день после пьянки сексуальное желание многократно возрастает, становится почти неуемным, и занимает все мысли.

  Женька Дятел ходил с синяком под глазом, и притворялся, что не видит меня в упор. Он заметно встревожился, когда на перемене в коридоре появилась могучая фигура Тахира.

  - Как ты, брат? – спросил он меня.

  - Хорошо. Спасибо тебе большое за вчерашнее.

  - После уроков у выхода буду стоять. Со мной пойдешь… Понял, да? 

  Я заметил, как стоящий неподалеку Мишка напрягся, и закусил губу. Я пожал плечами, и сказал, что приду.

  - Что ему от тебя надо? – нервничал Мишка, - Зачем зовет?.. Вы трахаться пойдете, а я снова побоку?

  - Нет,  - ответил я. – Если он передумал, и снова хочет встречаться со мной, то я объясню ему, что у меня есть другой парень… Я потом всё тебе расскажу. Мишка, мне нужен только ты!

  - Хотелось бы верить! – проворчал он.

  - Иди ко мне домой, и жди меня. Вот тебе ключ.

  Тахир ждал меня у ограды, одетый с спортивные штаны и короткую черную кожанку. Он вальяжно опирался на шикарный  мотоцикл марки «Suzuki» цвета вишневый металлик. Я замер, восхищенно разглядывая это сверкающее заграничное великолепие.

  - Это твой?!..

  - Садись, - пригласил Тахир, - Сзади меня обхвати, а то башку расшибешь.

  Я с осторожно залез на заднее видение, боясь оцарапать каблуком сияющую красоту. Устроившись, я обхватил руками живот Тахира, и прижался к его широкой спине. Мотоцикл свирепо взвыл, выпустил выхлоп, и, выбрасывая из-под колес комья грязноватого снега, в мгновение ока умчался прочь от школы. Я заметил учеников моего класса, остановившихся, чтобы наблюдать за моим блистательным отъездом. Дятел досадливо морщился, а Валерик Жданов даже присвистнул, и почесал под шапкой голову. На физиономии Сани Воронкова было написано выражение завистливого беспокойства, а Грис был доброжелательно-непроницаем… Мишка стоял в отдалении, и лицо его было печально. 

  Чувствуя под пальцами упругий живот Тахира, я не мог удержаться от того, чтобы спустить руки чуть ниже, и потрогать там. Он дёрнулся всем корпусом, остановил мотоцикл, обернулся ко мне и заорал, рассерженный:

  - Совсем мозгов нет?.. Мы разбиться можем! Не делай так больше!

   Иногда я бываю клиническим идиотом. Мне стало стыдно за свою тупость, и это чувство усилилось, когда я подумал о Мишке. «Suzuki» снова зарычал, и вскоре мы с помпезным рокотом въехали на площадь Карла Маркса, и сделали изящный полукруг. Местные старухи, торгующие на ящиках солеными огурцами и кислой капустой в пакетиках, недовольно заворчали, потревоженные нашим появлением.

  Тахир припарковал мотоцикл, и пристегнул его цепью к железной ограде.

  - Знаешь, Тахир, - сказал я, - Вчера приходил твой брат…

  - Знаю, - резко оборвал он меня.

  Помолчав, он спросил:

  - Вчера ты дрался. Почему?

  - Да придурок один обзывался…

  - Как он тебя назвал?

  - Не важно… Да черт с ним!

  - Важно, брат. Он тебя бомжом назвал… Было это?

  - Было, - ответил я, опустив глаза.

  - Пойдем, брат, - он взял меня за руку. Мы вошли в один из стоящих на площади кооперативных магазинов. Там, на стойках среди зала, и на всех стенах были развешены джинсы, куртки, модные свитера, брюки, рубашки… Я поднял голову, и непонимающе посмотрел на Тахира.

  - Выбирай, что хочешь, брат, - сказал он.

  Я смотрел на Тахира, не веря своим ушам… Никогда и ни от кого в моей жизни я не слышал таких слов. Тетка очень редко покупала мне  новые вещи, и я донашивал то, что уже не налезало на толстеющего дядю Пашу – кусачие свитера со снежниками, байковые клетчатые рубашки, мешковатые брежневские брюки, тупоносые ботинки на шнурках… Забыв обо всем на свете, я задрожал, и прижался лицом к широкой груди Тахира. На моих глазах выступили слезы.

  - Эллочка, эй! – крикнул Тахир, - Парня мне одень!

    К нам подошла, кокетливо улыбаясь, блондинка Эллочка:

  - Привет, Тахир! Как дела?.. Это братик твой, что ли?

  - Одень парня. Чтобы все было. Со сменой. Поняла?

  Эллочка увела меня в примерочную, и там началась настоящая модная вакханалия. Я примерял потрясающе зауженные брюки, итальянские рубашки, мягкие черно-красные куртки с иностранными надписями. Меня спрашивали: «Тебе нравится?», но, потрясенный, я только мычал в ответ. Тахир стоял рядом, и сам следил за примеркой. Мне купили шесть джинсов, (причем двое из них – ультрамодная «варёнка», а одни – черные, обтягивающие), трое брюк, несколько рубашек, два пуловера, футболки с яркими аппликациями, две осенних куртки, и две кожаных – черную и коричневую. Наступила очередь обуви – пять пар кроссовок (одни из них – белоснежные, как альпийские снега), зимние замшевые ботинки на меху, две пары черных лакированных, и наконец, венец всему – оглушительно дорогие бордовые «казаки» с острыми носами, на высоких каблуках, с металлическими украшениями… Этот волшебный, сумбурный сон закончился, когда Тахир сгрузил меня у моего дома с кучей пакетов.

  -До свидания, брат, - сказал он, - Я завтра приду, хорошо?

  - Конечно, - все еще ошарашенный, пролепетал я, - Тахир!.. Огромное тебе спасибо!

  Он улыбнулся, махнул рукой и укатил на рычащем «Suzuki».

 

  Мишка давно ждал меня дома, и уже нервничал… Веселясь, мы принялись разбирать мои обновы. Вертясь у почерневшего зеркала, встроенного в платяной шкаф, я нарядился в заграничные шмотки... Мишка следил за мной, и  глаза его горели, как у кота. Я повернулся к нему, и принял горделивую позу – в вареных джинсах, белых кроссовках и красной куртке с надписью «Lacosta», и изображенным под ней крокодилом.

  - Коля-ян! – простонал Мишка, всплеснув руками, - Какой же ты стал крутой!..

  - Если хочешь, бери и носи, что нравится, - великодушно разрешил я, - Только не замусоль.

  - Спасибо! – расцвел Мишка, - Я аккуратно, честное слово!

  Мы развесили одежду в шкаф, и сели пить пиво. Мишка снова погрустнел:

  - Это же всё не просто так, Колян!.. Эти шмотки стоят уйму бабок!

  - Наверное. И что?

  - А то, что он теперь… Он заставит тебя их отрабатывать.

  - Как это?

  - В постели, как же еще?.. Но ты не думай, - поспешно заверил он меня, - Я всё понимаю!.. Такие вещи!.. Я... Я не обижусь.

  - Да погоди ты, - сказал я ему, - Еще не известно.

   Мне не хотелось думать об этом. Я пребывал в радостно-возбужденном состоянии, отхлёбывал пиво и предвкушал, как обалдеет весь класс, когда я появлюсь в новом прикиде… Мишка о чем-то задумался, а потом осторожно сказал:

  - Колян, я тебе хотел рассказать об одной вещи… Только обещай, что не будешь хихикать, как мудак!

  - Ладно, не буду.

  - Я хотел тебя попросить… Тебе ведь не трудно… - Мишка тер лоб, не решаясь произнести, - Короче, ты не мог бы немножко постегать меня ремнем?

  - Дурак что ли?.. Зачем?

  - Ну… Ты стегаешь меня, а я дрочу… Это должно быть очень прикольно. Страшно хочу попробовать.

  Мне приходилось слышать о таких вещах, как садомазохизм, но таких наклонностей я в Мишке не подозревал. Сперва я прилагал титанические усилия, чтобы не улыбнуться, и не обидеть его. Потом я рассудил – если эксперимент будет удачным, то это сблизит нас еще больше.

  - О кей, - сказал я, - Давай попробуем.

  Радостный Мишка разделся, и улегся на кровать. Член его уже был напряжен, и он обхватил его рукой. Я достал ремень из школьных брюк, и легонько хлопнул его по груди.

  - Чё так слабо? – возмутился Мишка, - Давай сильнее!

  Я ударил сильнее, и Мишка стал мастурбировать, зажмурив глаза. Кажется, новые ощущения ему нравились.

  - Сильнее, - просил он, - Что ты бьешь, как девочка?

  Я стеганул его со всей дури. Мишка взвыл, передернувшись всем  телом:
  - Давай, Колян!.. Давай! Давай!

  Я увлёкся, и с удивлением обнаружил, что у меня тоже встал. Входя в раж, я хлестал Мишку по груди, по плечам, по бедрам, а он кричал и извивался, на кровати, как угорь. Ремень оставлял красные полосы на его теле. Наконец Мишка кончил, и обмяк с закрытыми глазами, приоткрыв рот. Было видно, как блестят его зубы.

  - Спасибо, Колян!.. Спасибо!.. Звездный кайф!

  Тут он вскочил, и набросился на меня. Он схватил мой член и стал сосать с таким усердием, что я чуть не потерял сознание. Я быстро кончил, а потом мы долго лежали и не разговаривали, анализируя новые, неизведанные впечатления нашей тайной жизни… Я осторожно дотронулся до красных следов от моих ударов, оставленных на его груди:

  - Больно, Миша?

  - Не… Классно.

  Как странно!.. Когда я только приступил к порке, мне было жалко Мишку. Но постепенно нахлынуло возбуждение, и я стал сам усиливать удары… Неужели у меня есть склонность к садизму?

 

  Наше с Мишкой появление в новых шмотках вызвало фурор. Как раз в этом году было отменено правило посещать школу только в синей форме, и носить пионерские галстуки. Когда мы вошли, в классе воцарилась гробовая тишина. На нас вылупились поголовно все - и ребята, и девочки, и даже классный руководитель Анна Алексеевна. Мы с Мишкой, сделав вид, что ничего особенного не произошло, преспокойно уселись на своей парте.

  На перемене мы разгуливали по коридору, ловя на себе восхищенные взгляды девочек. Только теперь я понял, как в человеке важна одежда. Мы с Мишкой моментально сделались крутыми, продвинутыми во всех вопросах; наше мнение всех интересовало, словно к модным шмоткам прилагались авторитет и мозги.

  Саня Воронков, до сих пор считавшийся в нашем классе эталоном моды и крутизны, слегка бледный от зависти, расспрашивал нас, сколько заплачено за ту или иную вещь, и где она куплена. Я беззаботно ответил, что у нас внезапно отыскался состоятельный родственник… Один мальчик из третьего класса, Дениска Будников, ходил за нами неотрывно следом, как маленькие дети бегают за солдатами на параде. Мы вернулись домой триумфаторами, но Мишка вскоре ушел – его родители вызвали зачем-то домой.

  Тахир приехал на мотоцикле часов в пять. Он выслушал мой сумбурный рассказ о том, какое впечатление произвели в школе мои наряды, и удовлетворенно улыбался.

  - У тебя всё хорошо, брат?

  - Все отлично!.. Спасибо тебе еще раз! Ты столько сделал для меня! Для меня родители столько не сделали! Я другой человек теперь!.. Как я могу тебя отблагодарить?

  - Никак, брат.

  - Но мне очень хочется сделать тебе что-нибудь приятное.

  Тахир помолчал, а потом хищно улыбнулся:

  - Ты знаешь, как это сделать, брат.

  Я набросился на него, раздел и потащил в кровать. Опять могучее тело борца полностью принадлежало мне. Кровать под нами ходила ходуном, Тахир громко вскрикивал, проникая в меня, а я лежал обездвиженный, прижатый к постели этой горой содрогающихся мышц, и понимал, что Тахир испытывает со мной огромное удовольствие, и ради него готов пренебречь гневом отца и Рустама. Кончив, он схватил меня в объятия, прижал к своей волосатой груди, и долго не отпускал.

  - С тобой быть хочу, - пробормотал он, - Всегда хочу.

  Похоже на признание в любви. Неужели я так сильно запал ему в душу?.. Одеваясь, он сообщил:

  - Скоро каникулы, брат. Я еду с Рустамом в Лаккуй, в Дагестан, невесту смотреть. В конце января вернусь.

  - Новый год на родине отпразднуешь?

  - Да… Новый год скоро. Это тебе от Деда Мороза.

  В кармане его брюк оказался крошечный пакетик. Там было что-то блестящее. Открыв его, Тахир надел мне на шею золотую цепочку.

  Это было уже слишком!.. Остолбенев, я не мог вымолвить не слова. Увидев мое растерянное лицо, Тахир обнял меня, и покрыл мои губы своим горячим, влажным ртом. Я сомлел, и ноги сделались ватные. Поцелуй был такой силы, что я немного испугался, что Тахир проглотит меня, словно эскимо.

  Разве можно не испытывать к нему благодарность? Разве это не  естественное желание – отблагодарить его за доброту и щедрость?.. С Тахиром я чувствовал себя маленьким ребенком, защищенным от невзгод, и сидящим на коленях у сильного и доброго отца… Этого чувства мне не хватало всю жизнь... С Мишкой было совсем другое. Мишку я очень любил, но для меня это был лучший друг, товарищ по играм, такой же пацан, как я, которому можно все рассказать, всем поделиться, а потом еще переспать с ним... Я люблю их обоих! Я не хочу, не могу терять не того, ни другого!.. Они необходимы мне оба!.. Но пожелает ли каждый из них делить меня с другим?

  Тахир заторопился домой, а мне не хотелось отпускать его. Наконец он уехал на своем «Suzuki», подняв из-под колес снежную метель. Я грустно поглядел ему вслед, и вернулся в дом.

  Через полчаса ко мне пришел Грис.

 

  - Вижу, твоя жизнь изменилась к лучшему, - сказал он, - Помнишь, Коля, ты лишь недавно жаловался мне на тоску и одиночество. Теперь Мишка снова с тобой, а кроме того, у тебя есть богатый парень-спонсор.

  Меня покоробило от этих слов. Я не расценивал Тахира просто как источник материальных благ. Он был для меня чем-то гораздо большим.

  - Скоро ты поймешь, что гомосексуалисту не обязательно быть верным одному парню. Да это просто невозможно, - говорил Грис, - Мы находимся в вечном поиске, и постоянно меняем партнеров. В наших делах излишняя ревность смешна. Поэтому не обижайся, если твой друг будет спать с кем-то еще, и самому тебе не нужно соблюдать глупые правила, пригодные лишь в среде ограниченных гетеросексуалов.

  - Ты намекаешь, что мы могли бы переспать с тобой, пока Тахир уехал, а Мишки нет? – спросил я его, - Так вот, Грис, я сомневаюсь, нужны ли мне вообще отношения с тобой. Ты циничен, как старая сутенерша.

  Грис засмеялся, запрокинув голову, и ничуть не обиделся.

  - Переспать мы с тобой успеем. Впрочем, если не хочешь – я не настаиваю. Дело не в этом. Расскажи лучше, как у вас дела с Мишкой.

  Считая Гриса продвинутым в таких вопросах, я рассказал ему про Мишкины мазохистские наклонности, и спросил совета, как быть дальше. Стоит ли поощрять эти увлечения?.. Грис пришел в полный восторг, и глаза его загорелись.

  - Миша гораздо более интересный парень, чем я даже предполагал! Кончено, тебе стоит стараться доставлять ему такое удовольствие. Я тебя научу некоторым вещам, которые позволят тебе получить полную власть над ним.

  - Полную власть?.. Ты что, знаешь, как ублажать мазохистов?

  - Конечно, знаю. И очень люблю.

  Всё-таки правильно, что мы дразнили его в школе фашистом!.. Я посмотрел на этого худого грациозного парня с бесстыжими зелеными глазами, светлой чёлкой, бледной кожей… Спокойный, методичный, невозмутимый… Из него получился бы классический группенфюрер - садист.

  - Завтра я приду к тебе,  мы оба постараемся сделать Мише хорошо, - пообещал Грис, уходя, - Если, кончено, ты не против.   

  - Но тогда Мишка узнает, что ты – голубой!

  - Пришла пора ему это узнать… И прошу тебя, Коля, не надо называть меня голубым. За границей таких, как мы, называют геями. Это гораздо благозвучнее.

  

  В одном классе с нами учился Леша Корнаков, очень застенчивый и впечатлительный парень. Он избегал участвовать в шумных мальчишеских забавах, никогда не дрался, ходил в драматический кружок, и даже сочинял какие-то поэмы. Лешу очень любила наша учительница литературы, гладила по головке и называла его «наш будущий Есенин». В ту самую пору Леша был страстно влюблен в Наташу Русанову, девочку из параллельного класса. Наташа была, пожалуй, самой красивой девочкой в школе, и все признали, что у Корнакова, конечно же, губа не дура. Их отношения вызывали большой интерес у обоих наших классов, и напоминали мыльный бразильский сериал. Леша ежедневно писал Наташе стихи на листке бумаги в клеточку, являлся к ней в класс, и, застенчиво краснея, вручал новый опус предмету своих обожаний. Парни из Наташиного класса были не слишком довольны этой любовной интервенцией. В них проснулось чувство самцов - защитников территории, и они всерьез подумывали, не набить ли Корнакову морду. Наташа же, избалованная вниманием мальчиков, с удовольствием читала стихи в компании подруг, и они хихикали, обсуждая автора. Наташа решила пока не отталкивать воздыхателя, поскольку такая трогательная и публичная преданность льстила ее самолюбию. Но поток элегий не иссякал, а Наташа, вероятно, не слишком любила поэзию. Ухаживание Леши ей надоело, и она, получая очередной листок в клеточку, бросала равнодушный взгляд на поэтические строки, и отдавала излияния Лешиной души на насмешливый суд подружек. Стало совершенно очевидно, что Наташа не собирается отвечать Леше взаимностью. Некоторые девочки жалели Корнакова, некоторые смеялись над ним. Все парни решили, что он тряпка и нытик… Желая завоевать жестокую красавицу, Корнаков совершил новый бросок, и стал заваливать ее цветами. Наташа принимала букеты, говорила спасибо, но дальше этого дело ни шло. На просьбы Леши проводить ее до дома она отвечала решительный отказом.

  Корнаков сидел за партой один, задумчивый и мрачный. Он придумывал, чем бы ему поразить капризную возлюбленную, как вдруг стало известно, что Наташа предпочла Леше другого парня. Им оказался торжествующий Саня Воронков. У Наташи с Лешей в школьном коридоре состоялось резкое объяснение, по итогам которого Корнакову была дана безапелляционная отставка с использованием выражений «отвянь, кретин» и «задолбал, придурок»,   а Воронков обещал Леше лично от себя физическую расправу, если от вздумает возобновить ухаживания. Теперь Саня с надменным видом победителя провожал домой красавицу Наташу, а ехидный Дятлов на уроках плевал из трубочки жеваной бумагой в затылок отверженного и печального Корнакова, и обзывал его лошарой.

  Конечно, ситуация вполне банальная, и, наверняка, случалась в любой школе… Но Корнакова, с его чистой душой, нам было жалко.  Поскольку мы, благодаря модным шмоткам, завоевали в классе определенный авторитет, то потерявший покой Корнаков обратился к нам с Мишкой за советом и поддержкой.

  Мы вели себя с ним настолько тактично, насколько позволяло наше тогдашнее воспитание. Призвав утешиться, ободриться, и «плюнуть на эту фифу», мы попросили разрешения почитать посвященные ей стихи. Корнаков, глядя на нас потерянными, покрасневшими от бессонницы глазами, протянул нам листок, и мы прочли следующее:

«Когда мечтал я о тебе,

То в сердце пели птички,

Готов, Наташа, умереть

За две твои реснички».

  - За две реснички умирать глупо, - прокомментировал Мишка, едва сдерживая смех, - Вот если бы пять, или десять… Для ровного счета.

«Поймала сердце ты моё,

и рыпаться уж поздно,

А в раненой душе горят

твои глаза, как звезды».

   - Отличные стихи, - похвалил я, - У тебя талант, Корнаков. У нас никто так в классе не напишет.

  - Что же мне делать? – спросил он, - Я бросил ей пол ноги перлы своих искренних чувств, а она назвала меня придурком!

  - Девчонок нельзя сильно баловать, - сказал Мишка, - Вот если в меня влюбится какая-нибудь телочка, я буду с ней вежлив, но холоден и безразличен. Я бы сказал ей, как Онегин - типа, девушка, учитесь властвовать собою!.. Тогда она окончательно растеряет мозги, и станет  бегать за мной, как жучка.

  - Правильно, - поддержал я, - «Чем меньше женщину мы любим, тем больше нравимся мы ей»… Ты вспомни Печорина, Леша… Вот ты сразу признался Русановой в любви, распластался перед ней, завалил ее стихами. А девчонки ценят твердость, силу и суровую мужественность.

  Все люди очень охотно дают советы другим, но сами часто неспособны справиться со своими собственными проблемами… Это про нас с Мишкой.

  - Спасибо вам, ребята, - вздохнув, сказал Леша, - У вас, оказывается, большой опыт… Много у вас было девушек?

  Мишка сощурился и поднял глаза к потолку, делая вид, что подсчитывает.

  - Были… Не помню точно... Много было. Всяких. Чёрненьких и беленьких.

  - А у меня четыре или пять,  - сказал я, -  Прямо беда с ними! Всякие влюбляются – и клёвые, и страшненькие… Вот страшненькие – это целая проблема.

  Никогда ни у меня, ни у Мишки не было ни одной девушки. Опыт отсутствовал напрочь. Абсолютный ноль. Мы никогда не целовались с девчонками, даже в детском саду.

  - Вообще-то я баб не очень люблю, - сказал Мишка, - Бесят они. Ревнивые, скандальные, визгу от них много.

  Я толкнул его ногой под партой, чтобы прикусил язык… Корнаков, немного успокоенный, еще раз сердечно поблагодарил нас, отошел и сел за свою парту… Мы посмотрели ему вслед, а потом перевели глаза друг на друга, и засмеялись… Зачем нам девушки, когда у меня есть Мишка, а у Мишки есть я!.. Наверное, здорово, что у нас нет  таких проблем, как у глупого романтика Корнакова!

   …Какими же наивными дураками мы были тогда!

 

  После уроков Мишка пошел обедать к родителям, пообещав прийти позже, и я отправился к себе один. Я совсем забыл о нашем уговоре с Грисом, и потому удивился, увидев его в дверях с со спортивной сумкой в руках.

  - Здравствуй, Коля, - сказал Грис, - Я принес всё, что нужно.

  Он поставил сумку на стол, и вытащил оттуда какие-то черные кожаные ремни.

  - Слушай, Грис, - сказал я нерешительно, - По-моему, мы фигнёй какой-то занимаемся… Может, послать все это к чертям, а?

  - Да, мы можем это сделать, - ответил он, - Но тогда Миша найдет кого-то другого для этих занятий… А ты останешься в стороне.

  - Другого?.. У нас в городе много геев-садистов?

  - Найдутся, - серьезно ответил Грис, - Я, например.

  Я содрогнулся от этой мысли… Нет, я моего Мишку никому не отдам! Тем более этому белокурому извращенцу.

  - Ладно, что там у тебя?

  - Надень вот это, - Грис протянул мне охапку черных ремней, - Это была самая настоящая сбруя для садомазохистов. Куплена в Нидерландах… Примерь на себя!

  Такой экзотики я не встречал даже в журналах. Я не знал, как надевать сбрую, и запутался. Грис приказал мне раздеться, и подвел к зеркалу. Он обвил мое тело кожаными ремнями, и ловко застегнул их на спине. Ремешки сбруи с заклепками плотно охватывали мои плечи, грудь, живот и сошлись за спиной. Затем Грис заставил меня одеть черные блестящие плавки с отверстием для члена, прицепил на запястья кожаные браслеты, а на шею надел толстый ошейник с шипами, как у бульдога… Я посмотрел в зеркало, и обомлел. Надо признать, я выглядел потрясающе. Наряд придал мне какую-то яростную, опасную, будоражащую сексуальность. Я был похож то ли на фантастического робота, то ли на демона, вырвавшегося из ада.

  - Здорово, Грис! – восхитился я, - Я такой клёвый, что сам себя хочу!

  - Вот этим ты будешь хлестать Мишу, - Грис подал мне длинный хлыст на металлической ручке. Поверь, он будет просто счастлив. Уверен, и тебе это понравится… Это веревки. А вот этот шлем ты наденешь на Мишу.

  - А ты?

  - А я, с твоего разрешения, посижу в соседней комнате и тихонько посмотрю, как все у вас пройдет.

  Мне не очень понравилась эта идея. Заниматься таким необычным сексом, да еще на виду у постороннего!.. Но если я откажу Грису, он, чего доброго, обидится, и заберет с собой свои шикарные аксессуары… Ладно, пусть остается и смотрит. Жалко, что ли? К тому же, предвкушая, я уже чувствовал возбуждение, и член мой дрогнул, поднимаясь.

  Услышав, как Мишка входит в дом, я поскорее завернулся в простыню, а Грис нырнул с сумкой в соседнюю комнату.

  - Привет, Окунь! – закричал с порога Мишка, - Что у тебя за вонь на террасе?.. Крыса сдохла, что ли?

  Он вбежал, и зашвырнул портфель в угол. Заметив меня у стола, обернутого в простыню, он удивился:

  - Ты чего, Колян, мылся, что ли?

  - Мишка, - сказал я ему как можно вкрадчивее, - А ты не хочешь заняться со мной кое-чем интересным?

  - Ясное дело, хочу!.. Стояк с самого утра!

  Я сбросил с себя простыню. Мишка чуть не рухнул на пол, увидев меня в сбруе.

  - Колян… Это классно! – прошептал он, - Откуда это?

  Он подошел, и осторожно потрогал ремешки. В его голубых глазах загорелся диковатый огонек. Мишка торопливо, трясущимися от возбуждения руками стал снимать с себя одежду.

  - Это ты… для меня, да?.. Ты согласен? Ты сделаешь это со мной?

  Я усадил голого Мишку на стул, и связал ему руки за спинкой оставленной Грисом бечевкой. Затем я прочно прикрутил его к стулу за грудь и за шею, и связал его ноги у щиколоток. Мишка зачарованно следил за моими действиями, позволяя вытворять с собой, что мне угодно… Взяв хлыст, я принялся ходить мимо стула и легонько бить Мишку по плечам, по груди и по ляжкам. Он запрокинул голову, и сладко стонал. Его член стоял, как кол.

  Я натянул Мишке на голову кожаный шлем с отверстием для рта. Теперь он выглядел возбуждающе в своей полной беззащитности – обездвиженный, накрепко привязанный к стулу, лишенный возможности видеть. Мой член яростно напрягся и пульсировал. Мне начинала страшно нравится эта жутковатая игра.

  Удары моей плети становились все жестче, все сильнее. Мишка кричал и вздрагивал. Иногда я останавливался и опускался на колени, чтобы пососать член моего школьного друга, одновременно мастурбируя себе. Мишкина грудь, вся в красных полосах от плетки, судорожно вздымалась. 

  Тут я заметил движение возле себя. К нам вошел Грис. Он был раздет, и на нем была такая же сбруя, как нам мне, а в руках хлыст. Мы стали хлестать Мишку вдвоем. Тонкие губы Гриса были плотно сжаты, а зеленоватые глаза были злы и сумрачны. Его удары были сильны и отрывисты, и Мишке они приносили гораздо больше боли (или наслаждения?), чем мои. Грис подошел к нему и сунул в Мишкин рот свой стоящий член. Но Мишка не смог отсосать – его зубы клацали от боли и возбуждения, и член Гриса получил несколько легких укусов. Но это только раззадорило немца. Его подбородок впятился вперед, и он принялся избивать Мишку с таким остервенением, что мое возбуждение пропало, и я всерьез испугался за друга. Мишка уже обмяк на стуле, но Грис продолжал лупить его.

  - Колян, кончай!.. Колян, что ты делаешь? – вдруг закричал Мишка.

   Когда по груди Мишки потекла струйка крови, стало понятно, что жестокую игру пора заканчивать. Я схватил Гриса за плечи, и с силой швырнул в сторону.

  Отброшенный, он зашипел и изогнулся, как кот, приготовившийся к прыжку. В его зеленоватых глазах блеснули безумие и ярость. Грис снова подбежал, и стал избивать Мишку, замахиваясь от плеча. Мишка дергал руками и ногами, старался порвать путы, вертел головой, а крик сделался хриплым и отчаянным.

  - Коля-ян!.. Хватит!.. Мне очень больно!..

  Мишка вместе со стулом грохнулся на спину, и затих. Я снова оттолкнул Гриса в сторону. Зарычав, он набросился на меня, оцарапал мне щеку, и вцепился зубами в плечо. Я с криком боли оторвал его от себя, двинул ему в челюсть, и потащил в соседнюю комнату:

  - Ты совсем ополоумел, выродок?!

  Грис постепенно приходил в себя, прерывисто дышал, и глядел на меня с ненавистью. Потом взгляд его смягчился, и он криво улыбнулся:

  - Прошу прощения, Коля. Я слишком увлёкся… Обычно со мной такого не бывает.

  - Мотай, пока я твои зубы не покрошил!

  - Пожалуйста, не сердись, Коля. Я ухожу.

  Он быстро напялил свою одежду прямо на сбрую, и неслышно ушел. Я бросился к Мишке, и стянул с него шлем… Глаза закрыты. Кажется, у него был обморок. Я побрызгал водой ему на лицо, он судорожно глотнул воздух, и пришел в себя.

  - Колян!.. Это было очень круто!

  Я, негромко матерясь, дрожащими пальцами развязывал проклятые узлы. Когда Мишка был свободен, он встал и обнял меня, запачкав кровью:

  - Спасибо, Колян!.. Только в следующий раз, пожалуйста, не надо так сильно!.. Я думал, ты меня насмерть забьешь…

  Я посмотрел на него с нежностью, и поцеловал в губы.

  - Я люблю тебя, Мишка! – прошептал я ему.

  - Я тоже тебя люблю, Коля.

  - Мы всегда будем вместе?.. Никогда не расстанемся?

  - Никогда…

  Я отер с него кровь полотенцем и замазал ссадины зеленкой. Мишка, недавно стерпевший жестокие пытки, теперь охал и морщился, жалуясь, что зеленка щиплется. Потом мы прибрались в комнате, погасили свет и, обнявшись, легли в кровать. В печке потрескивали угли… Подрочив друг другу, мы сладко кончили. Моя голова лежала на израненной Мишкиной груди. Он снова пришел в хорошее настроение, о чем-то болтал в темноте, а я слушал, как в его груди стучит сердце, бесконечно для меня дорогое… Потом он уснул. Я положил руку на Мишкиного красавца, поцеловал друга в шею, и закрыл глаза…

  …Ночью ко мне приходил Олег. Он сел возле нашей с Мишкой кровати, и я чувствовал, как он гладит мою руку.  Его глаза сияли, на щеках играли ямочки. Он поправил наше с Мишкой одеяло, и я услышал его голос, тихий и свистящий, как вой вьюги за окном:

  - Мой милый малыш… Как я рад, что ты счастлив!..