Не переживай! Думай! Оставайся дома максимально!
Нас уже 8521 человек!
Добавлено: 3/4/2020 - 6 комментарий(ев) [ Комментарий ]
 

 1992.  Глава 7.  Как мы репетировали Мольера.

 

  Репетиции театрального кружка Волчарского дворца культуры проходили в помещении балетной студии, огромном зеркальном зале с дощатым полом.

  Раиса Исааковна, величественная и немного жеманная старуха с высокой прической, закуталась в шерстяную шаль, очень напоминающую цветастый половик, и пристально уставилась на меня. Она сидела за небольшим столиком, зажав в зубах янтарный мундштук с дымящейся «Примой».

  - Это тот самый молодой человек?

  - Да-да, он самый, - торопливо заверила ее Оля Филимонова. 

  - Приятный мальчик, - проскрипела старая актриса, - Бровки красивые… А ну-ка, погуляйте.

  - Куда погулять? – удивился я, решив сперва, что мне указали на дверь.

  - По комнате. Туда-сюда… Представьте, что вы прохаживаетесь по парижскому бульвару, и изысканно флиртуете с тамошними дамами.

  Мне стало смешно. Я прошелся по полу расслабленно-элегантной походкой, как можно более выпендриваясь. Напоследок, чуть склонив голову набок, я бросил огненно-прищуренный взгляд на Раису Исааковну. Она улыбнулась, и морщины на ее лице разгладились:

  - Славные глазенки!.. Так, теперь пантомима… Представьте, что мимо вас прошла прелестная молодая девушка… Представили?

  - Представил.

  - Она вам нравится!.. Догоните ее! Возьмите за руку… Не так! Вы должны быть почтительны, но настойчивы!.. Так. Загляните ей в лицо… Вы ее любите… Глаза! Почему такие пустые глаза?! – хрипло заорала Раиса Исааковна, хлопнув ладонью по столу так, что мы с Олей вздрогнули, - Ты ее любишь, понимаешь?.. Так… хорошо… Ты очень хочешь ее поцеловать, но не решаешься… И вдруг!.. Это не она! Не та, кого ты любишь! Ты обознался! Ты слегка испуган, смущен… Извинившись, ты удаляешься…

  Я исполнял ее команды, обхаживая воображаемую красавицу. Мне понравилась эта легкая и забавная игра… Непонятно, почему актеры часто уверяют, что у них самая тяжелая на свете работа?.. Враньё!.. Филимонова с восторгом следила за мной, глаза ее горели.

  Раиса Исааковна, прищурившись, вытащила изо рта мундштук, и трескуче расхохоталась.

  - Мило, мило! Забавно! Как вас зовут, мальчик?

  - Коля.

  - Коля… Николя… Петь умеете?

  - Не знаю.

  - Спойте свою самую любимую песню.

  - Моя любимая песня, - заявил я с вызовом, - «Мусорный ветер» группы «Крематорий».

  - Мусор?.. Крематорий? – с сомнением переспросила Раиса Исааковна, - Ну что ж, начинайте.

  Я начал петь слабым, дребезжащим голосом, и никак не мог поймать тональность. Когда я пропел первый куплет и припев, Раиса Исааковна с кряхтением поднялась из-за стола, и уселась у обшарпанного пианино, стоящего в углу. Она уловила мотив, и стала мне подыгрывать. Это помогло мне, голос мой окреп:

«Ты умна, а я  - идиот,

И неважно, кто из нас раздает,

Даже если мне повезет,

И в моей руке будет туз, в твоей будет джокер.

Так не бойся, милая, ляг на снег,

Слепой художник напишет портрет,

Воспоет твои формы поэт,

И станет звездой актер бродячего цирка».

  Оля Филимонова заворожено слушала, подперев щеку, и не сводила с меня распахнутых глаз… Когда песня закончилась, Раиса Исааковна повернулась, и с интересом посмотрела на меня:

  - Где вы учились петь, Николя?

  - Нигде.

  - Так… так… Вы знаете песню «Вдоль по улице метелица метет?»

  - Старомодную эту?.. Ну, знаю.

  - Не старомодную, а старинную! – обиженно фыркнула Раиса.

  Она взяла несколько аккордов на расстроенном пианино, и я запел, старательно выводя протяжные ноты… Вообще-то эта песня всегда казалась мне глупой. Добрый молодец преследует красну девицу на зимней улице, и просит у нее дозволения даже не обнять, ни поцеловать, а просто поглядеть на нее… Неправдоподобное, слащавое целомудрие!.. Раиса Исааковна сыграла последний пассаж, и посмотрела на Филимонову:

  - А ведь у нашего Николя есть голос, Лёлечка!.. Ты оказалась права, дорогая. Мальчик многообещающий… И личико славное у него… Кха!.. Ну-с, Николя, какое стихотворение вы нам приготовили?

  Никакого стихотворения я, конечно, не готовил. Озадаченный, я почесал затылок.

  - Что за вульгарный жест! – возмутилась актриса, - Перестаньте делать это с вашей головой! Оставьте в покое ваши руки!.. Запомните, Николя, чем меньше мужчина жестикулирует, тем больше в нем мужественности!.. Прочитайте любое стихотворение, что хотите. Мы ждем.

  Целый ворох стихов из школьной программы зашелестел, заворочался у меня в мозгу. И вдруг, среди виршей великих классиков, пришедших мне в голову, неожиданно мелькнуло скромное творение Леши Корнакова, которое я, часто перечитывая, заучил наизусть… Я ощутил прилив веселого, безрассудного хулиганства, и звонко прочитал перед изумленной Раисой и Олей посвященные мне строки.

  - Что это такое? – спросила озадаченная старушка, - Кто автор?

  - Я… не помню.

  - Фу, какой приторный декаданс! Наверное, это Верлен… Или Артюр Рембо… И какой скверный перевод с французского!.. Хотя прочли вы с большим чувством.

  Она протянула мне старую, засаленную книгу в синем переплете:

  - Возьмите, друг мой… Это Мольер. Прочитайте комедию «Тартюф», и ответьте мне в следующий раз, какой из образов комедии вам ближе всего, и какого героя бы вы хотели сыграть… Прошу вас, обращайтесь с книгой бережно. Это мой личный экземпляр.

  - Коля, ты просто молодец! – сказала мне Филимонова, когда мы спустились в вестибюль, - Тебя приняли в наш драматический кружок!.. Ты очень понравился Раисе Исааковне!

  - С чего ты взяла?

  - Я знаю!.. Это замечательно, Коля! Теперь у тебя есть интересное, творческое увлечение! Наконец-то ты перестанешь маяться дурью! Ты будешь расти, и духовно развиваться!.. Давно уже пора положить конец твоим бессмысленным пьянкам с Ефимовым!

  Она подставила мне розовую щечку, и я осторожно чмокнул ее туда. 

 «Эх, Оля, Оля, ничего ты не знаешь! – с грустью подумал я, - Можешь радоваться, если хочешь - Мишка Ефимов больше не дружит со мной!»

  - Теперь мы вместе будем ходить в кружок! Как я рада, Коля! – сияя, сказала Филимонова, - Надеюсь, ты проводишь меня домой?

 

  Расставаясь у калитки Олиного дома, мы условились встретиться послезавтра в четыре, на кружке у Раисы Исааковны. Проводив Филимонову, я отправился домой, зажав под мышкой тяжелый том Мольера… Поднявшись на крыльцо, я увидел, что входная дверь чуть приоткрыта. Я остолбенел, не зная, что думать.

  Неужели в мой дом забрались воры? Но что можно у меня украсть?

  Отворив дверь, я осторожно вошел на террасу, и заглянул в комнату. Я никого не увидел, но в жилище явно кто-то был. Я услышал звук дыхания, шепот и скрип.

  Набравшись смелости, я осторожно прошел в комнату. От того, что я увидел, у меня перехватило дыхание, словно я получил мощнейший удар под дых.

  На моей кровати Мишка имел Лешу Корнакова. Леше это очень нравилось – принимая в себя Мишкин член, он жмурился и мурлыкал, как кошка. Увидев меня, Мишка и не подумал прекратить свое занятие. Он подмигнул мне, и его физиономия расплылась в наглой, циничной улыбке.

  Том Мольера, тяжелый, как кирпич, вывалился из моих рук и с грохотом упал на дощатый пол.

  Леша вздрогнул и открыл глаза. Они расширились от испуга и стыда, когда он увидел меня. Он сбросил Мишку с себя, и дрожащими руками натянул на себя одеяло. Я хотел выбежать, чтобы не видеть всего этого, но мои ноги словно приросли к полу. Мишка преспокойно уселся на край кровати, и закурил сигарету:

  - Привет, Колянчик! Как делишки?.. А я тут с дружком твоим познакомился. Клёвый пацанчик. Попка бархатная.

  И Мишка, ухмыльнувшись, похлопал по ноге Лешу. Тот густо покраснел, и натянул одеяло себе на голову. Мишка с беспредельной наглостью продолжал глядеть на меня, криво и паскудно улыбаясь. Преспокойно потянувшись, он зевнул, и спросил меня будничным тоном:

  - Выпить нечего, Окунелли?

  Я все еще стоял столбом, не в силах пошевелиться. Одеяло на кровати зашевелилось. Из-под него вынырнул Корнаков, красный, как рак. Он, сгорбившись, избегая смотреть на меня, поспешно засеменил к стулу, где лежала его одежда, и стал трясущимися руками натягивать брюки. Мишка грубо расхохотался, выпустив клуб сигаретного дыма:

  - Погляди-ка, Окунь, какой пидорок у нас застенчивый! Глазки отводит, как целочка!.. Что невеселый такой? Задница саднит? Слишком сильно я твою жопку раздраконил?.. Ай-яй-яй!.. Вали, вали отсюда, профурсеточка!

  Леша всхлипнул, лихорадочно напялил свитер задом наперед, и опрометью бросился к выходу.

   …Какая гулкая пустота в голове! Я прислонился к стене, и закрыл глаза, чувствуя себя совершенно измученным. Странное оцепенение овладело мной. Я не чувствовал ни горечи, ни ярости, ни обиды – одно лишь бесконечную, смертельную усталость. Мне хотелось остаться одному, никого не видеть, не слышать никаких звуков… Мишка что-то говорил мне, едко осклабившись, но я не понимал ни слова. Машинально нагнувшись, я подобрал с пола книгу Мольера, уселся с ней за стол и тупо воззрился на черные печатные буковки.

  Мишкина язвительность постепенно иссякала, и он смотрел на меня с удивлением, и даже некоторым разочарованием… Наверное, он ожидал что я буду буйствовать, орать, психовать; может быть даже, захочу набить ему морду… Но у меня не было на это сил. Я отгородился от всего мира невидимой завесой, за которую почти не проникали звуки внешнего мира. Перед моими глазами были только несколько строк, смыл которых до меня не доходил:

О р г о н (вылезая из-под стола)

Вот, вам я доложу, мерзавец знаменитый!

Очнуться не могу, Я прямо как убитый!

  Мишка, уже одетый, ходил по комнате, и что-то доказывал мне, размахивая руками. Звуки его голоса, неясные и приглушенные, доходили до меня словно через толщу воды. Кажется, он уже начал оправдываться, и говорил, что я сам виноват. Ехидное самодовольство улетучилось с его физиономии, уступив место сердитому и виноватому выражению. Наконец я поднял глаза на него:

  - Мишка! Ты Мольера когда-нибудь читал?

  Я сам поразился равнодушному спокойствию своего голоса. Мишка вздрогнул, остановился, и посмотрел на меня, как на больного:

  - Чего-чего?! Ты совсем чиканутый?.. Я ему тут объясняю, распинаюсь, а он книжечку листает!

  Лицо его покраснело от возмущения и, казалось, из ноздрей вот-вот повалит пар. Мишка злобно топнул ногой, прибавив несколько цветистых нецензурных слов по адресу меня и Мольера… Я перелистнул страницу, и наткнулся на двустрочие, которая меня неожиданно рассмешило:

О р г о н

Такой язык здесь больше не в чести.

Вам должно из дому немедленно уйти.

   На меня нахлынуло лихорадочное, идиотское веселье. Давясь от смеха, я процитировал Мишке эти фразу, и закатился от хохота. Мишка растерянно поглядел на меня, потом покрутил пальцем у виска, и ушел.

  Веселье тотчас оставило меня. Уставившись в строчки бессмысленным взором, я просидел весь день до вечера за столом. Мыслей в голове не было никаких. Вставать, идти к тетке обедать, да и вообще шевелиться мне не хотелось. Хотя томик Раисы Исааковны лежал раскрытым передо мной, из бессмертного мольеровского «Тартюфа» в этот день я не прочитал больше ни единой строчки.

 

  Вынужденные зимние каникулы затягивались. Занятия в драматической студии тоже отменили из-за морозов, к величайшему разочарованию Оли Филимоновой.

  Я пребывал в какой-то тихой апатии, ничего не делал, только читал или спал. Мне ничего не хотелось, желание секса заглохло и не просыпалось. Журнал Гриса, который так часто выручал меня в одиночестве, был заброшен куда-то на сервант.

  Ни от Мишки, ни от Леши Корнакова не было никаких вестей. Да и мне почему-то было неинтересно, что с ними, и как у них дела. Я не злился на них, и не желал им ничего плохого, но и видеть не хотел. Полное равнодушие. Наверное, я смертельно устал от них, и мне требовался отдых.

  В один из дней ко мне неожиданно заявились Сергей и Грис. Они пришли с мороза, как всегда, серьезные, невозмутимые и элегантные.  Вместе с ними в мой старенький дом проникла струя ледяного воздуха. Я вовсе не рад был видеть этот странный дуэт, но вежливо пригласил в комнату, где трещала печка, и предложил поставить чайник.

  - Чай?.. Нет, не надо чаю, не затрудняйся, - Сергей уселся на стул посреди комнаты. Он закинул ногу за ногу, изящно пошевелил носками белых сапог, и неторопливо обвел своими пронзительными и холодными глазами стены старой комнаты, оклеенные отставшими и драными обоями.

  - Давайте, ребята, лучше выпьем немного виски, чтобы согреться.

  Грис, мрачно взглянув на меня, вытащил из сумки бутылку с желтой заграничной этикеткой. Я принес чашки, но Сергей, брезгливо взглянув на них, отрицательно покачал головой.

  - О нет, Коля, пощади! Убери это. Скотч из чашек пьют только варвары и самые отсталые советские трудящиеся… Грис, мальчик, сделай-ка нам коктейль, только не крепкий.

  Шугер проворно вынул из сумки роскошные, расписанные золотыми узорами сверкающие стаканы с толстым стеклянным донышком, налил в каждый немного виски, и разбавил кока-колой. Он вручил каждому по коктейлю, а потом обратился ко мне:

  - Коля, нам следует поздравить Сергея Алексеевича. Вчера ему присудили звание заслуженного художника Российской Федерации… За ваш талант, Сергей Алексеевич! За вас!

  - Поздравляю, - выдавил я из себя.

  Сергей холодно кивнул в ответ. Никто не сделал попытки чокнуться золочеными стаканами, словно мы были на поминках. Я отпил немного коктейля – у него был необычный, приятный вкус. Вкус чего-то западного и очень дорогого.

  После продолжительной паузы Сергей, держа стакан рукой в белой перчатке, обвел широким жестом мою комнату:

  - Коля, и как долго ты собираешься жить в такой обстановке?

  Я слегка смутился, не знал, что ответить. Конечно, мое жилище выглядело более чем скромно в глазах такого изысканного гостя, но все же… Мне вспомнилось, как Дятел обозвал меня бомжарой. Сейчас произошло то же самое, только более тактично и завуалировано.

  - Бедность – не порок, как сказал классик, - продолжал Сергей, отпивая виски, - Но молодой человек с твоими данными заслуживает более приличное жилище… Однако, не стоит унывать. Жизнь полна сюрпризов, и думаю, что скоро всё может измениться к лучшему. Не так ли, Грис?

  - Конечно, Сергей Алексеевич, - верноподданно проблеял тот.

  - Собственно говоря, Коля, я пришел чтобы предложить тебе кое-какую работу, - продолжал художник, встряхнув белыми волосами, - Судя по всему, что я здесь вижу, ты нуждаешься в деньгах. Ты ведь не прочь заработать?

  - Конечно, не прочь. А что надо делать?

  Сергей лениво зевнул, прикрыв рот перчаткой:

  - Это… Ах, да… Грис тебе потом все объяснит. Работа, в общем-то, нетрудная, но ответственная. Ты справишься, я уверен… Ну, а пока… Ребята, что же мы так скучно сидим? Может, развлечетесь? А я посижу пока в сторонке… Грис?

  Блондинчик тотчас вскочил со стула, и со змеиной улыбочкой направился ко мне. Во мне поднялась волна протеста и возмущения – я вовсе не хотел развлекаться с одним извращенцем, да еще на глазах другого. Я встал и открыл рот, чтобы возразить и сказать, что я занят, а им пора идти, но тут Грис провел мне ладонью по бедру, причем так нежно, что по ногам побежали мурашки. Я почувствовал, как внутри меня мощными толчками нарастает желание, а между ног сладостно защипало. Бесстыжие, улыбающиеся глаза Гриса в секунду высосали всю мою волю. Он нежно, словно бабочка, коснулся пальцем моей щеки, и все мое тело пронзили приятные будоражащие токи. Грис обнял меня, и стал целовать в губы.

  Я даже не помню, как мы оказались раздетыми в кровати, лаская члены друг друга. Не знаю, какими секретами владел Шугер, но его будоражащие прикосновения заставляли все мое тело трепетать, и будили дикую, звериную похоть. Когда он отсасывал мне, его колыхающаяся светлая челка щекотала мне бедро и мошонку, доводя до изнеможения.  Я даже застонал от удовольствия.

  Сергей сидел за столом, неторопливо потягивал коктейль, и прищурившись, следил за нами. Он покусывал губы, о чем-то размышляя. Неслышно поднявшись, он подошел к окну и задумчиво уставился в сугроб возле моего забора.

  Я с криком кончил прямо на подбородок и шею Грису. Пролежав полминуты сладостном обмороке, я, счастливый и благодарный, хотел обнять его и помочь словить кайф. Но, к моему удивлению, он отстранился и сухо сказал:

  - Спасибо, Коля, этого не нужно. 

  Встав с кровати, он повернулся спиной и стал быстро одеваться. Не попрощавшись со мной, но многозначительно посмотрев на Сергея, Грис выскочил из дома. Художник отвернулся от окна, и стал буровить меня своим пронизывающим взором.

 - Это все неплохо, очень даже неплохо, - задумчиво пробормотал он, - Да, совсем неплохо… Что же, Коля, нам пора. Очень много дел. Грис зайдет к тебе завтра, и кое-что расскажет. Приятного вечера. А вот это тебе за гостеприимство. Ты меня очень порадовал.

  Он вынул что-то из внутреннего кармана пальто и положил на стол. Затем снова посмотрел на меня, едва заметно улыбнулся тонкими губами, и пошел к двери. На столе осталась полупустая бутылка виски и стаканы.

  - Вы… это… Вы стаканы забыли, - глупо сказал я, глядя в его белоснежную спину.

  - Что? Ах, стаканы, - он усмехнулся, не оборачиваясь, - Оставь их себе, пригодятся… Да, кстати, прошу тебя, выброси свои безобразные чашки.

  Взмахнув на прощание рукой в белой перчатке, Сергей вышел. Из окна мне было видно, как они с Грисом вышли на улицу, о чем то разговаривая. Сергей, плавно жестикулируя, что-то объяснял Грису, а тот скакал возле своего кумира, и послушно кивал, как китайский болванчик. Они оба сели в серый «джип» Сергея, и уехали.

  «Счастливого пути, катитесь подальше, красавчики! Снобы!.. Ишь ты, «выброси свои безобразные чашки!»… Подумаешь, аристократия какая!»

  Я посмотрел на стол. Там лежала оставленная художником стодолларовая купюра.

  Мне вспомнился тот случай, когда я, оскорбленный, спалил в печке банкноту Рустама. Но теперь я этого делать не буду, не такой дурак! Так значит, я тебя сегодня порадовал, Снежный Властелин?.. Что ж, деньги мне очень кстати. 

  Я аккуратно сложил бумажку, и засунул в карман.

 

   Мой родной Волчарск – маленький городишко, находящийся на стыке Европы и Азии. Достопримечательностей в нем нет, и великие люди в нем не рождались если не считать нашего земляка, летчика-истребителя Семена Полозова, героя Советского Союза. Его бюст из позеленевшей бронзы установлен в сквере перед дворцом культуры. А еще у нас есть террикон. Это такая огромная гора из пустого шлака, возникшая на месте медного рудника «Стахановский-1». Мне говорила тетка, что на этом руднике трудился мой дед. Рудник давно уже не работает, и на терриконе теперь растут деревья. Вообще-то, шлаковая гора выглядит вполне себе живописно, особенно теперь, зимой. Занесенная снегом, она напоминает Эльбрус в миниатюре.

  Волчарск, где я живу, застроен, в основном, старыми деревянными домиками. Большинство из них, как мой, например, были возведены еще до войны. Но имеются и деревянные бараки, и покосившиеся развалюхи, сохранившиеся со времен царизма.

  В начале 1980-х правительство области решило улучшить жилищные условия граждан – отправить основную часть ветхих деревянных домов под снос, а населению Волчарска предоставить современные благоустроенные квартиры. Для этого на Карпинке, восточной окраине города, за объездной дорогой началось строительство дома-небоскреба на 22 этажа, способного принять около 300 семей. Новое здание, которое местные прозвали «стройкой века», быстро взметнулось вверх. Потенциальные жильцы, обрадовавшись, стали собирать пожитки, предвкушая новоселье в благоустроенных квартирах с водопроводом и водяным отоплением. Но тут наступила горбачевская перестройка, потом страну поразил повальный дефицит, а вслед за этим советская империя стала распадаться. Строительство карпинского небоскреба замерло на неопределенный срок – успели возвести только стены и лестницы. Нависая над городком, уродливая серая громада небоскреба-долгостроя стояла печальным памятником несбывшихся надежд волчарцев на новое жильё. Недостроенный и заброшенный, мертворожденный дом стал потихоньку разрушаться. В зияющие прямоугольники пустых окон задувал ветер, со стен осыпалась плитка, а торчащая из стен арматура ржавела от сырости и дождей.

  «Стройка века» привлекала местных мальчишек – они поднимались по измазанным штукатуркой лестницам на самый верх, на плоскую крышу, откуда открывался роскошный вид на окрестности. Я и сам забирался туда не раз с Мишкой и ребятами. Там, на головокружительной высоте всегда свистал сильный ветер, сдувая кепки с голов. Волчарск со своими невысокими домиками и узкими улочками казался снизу забавным и игрушечным, как поселение гномов. Зато вокруг города, на сколько хватало глаз, раскинулись безграничные уральские просторы. Наш городок опоясывали зеленеющие леса и просторные поля с раскиданными по ним голубыми пятнами прудов и озер. На севере виднелись неясные, туманные силуэты холмов и гор, а на востоке, за плотной дымкой угадывались очертания исполинского, железобетонного, шумно дышащего организма – Свердловска.

 Высота завораживала нас. Плеваться с крыши, кидать вниз камушки и пускать по ветру бумажные самолетики было захватывающе интересно. Но опасные прогулки школьников на крышу продолжались недолго, всего несколько месяцев. Узнав о посещении ребятами недостроенного дома, школа и администрация города вовремя спохватились, и отгородили небоскреб бетонным забором, во избежание детского травматизма. Школьные учителя строго-настрого запретили нам ходить на Карпинку. Какое-то время к долгострою был приставлен сторож – злобный пьющий мужик с грязно-седой бородой, который иногда инспектировал этажи и отлавливал мальчишек, пробравшихся через забор в запретную зону.

  Почему я вспомнил об этом доме?.. Сидя в одиночестве, я от нечего делать смотрел местный кабельный канал. Пухленькая дикторша, поворошив бумаги на столе, вдруг сказала:

  - Тревожное сообщение. Вчера в Волчарске местный сторож обнаружен труп мальчика, упавшего с крыши недостроенного высотного дома на улице Карпинского. Тело ребенка было почти полностью засыпано снегом… Продолжим после небольшой рекламы.

  Сердце у меня ёкнуло, и я приподнялся на диване. Дикторша исчезла, и вместо нее на экране появилось объявление. Скучный мужской голос объявлял о реализации со склада в Екатеринбурге товаров производства Германии и Италии: шоколада трех видов, ликера «Амаретто», спирта «Ройяль», туфель женских 23 видов, канцелярских принадлежностей… Потом пошла реклама «Лотто Миллион» и жвачки «Ригли сперминт» с истинно мятным вкусом… Я с трудом дождался конца рекламного блока.

  - Личность погибшего ребенка удалось установить, - продолжила вернувшаяся дикторша, - Им оказался 12-летний Ваня Рассохин. Ребенок из неблагополучной семьи воспитывался в детском доме поселка Чусовское Озеро, откуда сбежал около месяца назад. Поисками Вани все это время занимались местные органы милиции. Тело мальчика, упавшего с шестидесятиметровой высоты, по оценке экспертов, пролежало под открытым небом не менее трех суток. Если бы в минувшие выходные прошел сильный снегопад, тело могли бы не обнаружить до самой весны. Для чего мальчик взобрался на крышу дома на улице Карпинского, и каким образом сорвался вниз, органам милиции пока установить не удалось… А теперь в эфире репортаж нашего специального корреспондента Алены Дубак с кооперативной птицефабрики «Петушишка»…

  Как только я услыхал про труп мальчика, то жутко встревожился. Мне сразу представился Мишка. Он обожал лазать на эту верхотуру. Не скрою, что я вздохнул с облегчением, услышав незнакомую фамилию… Какого лиха этот Ваня Рассохин полез на небоскреб, да еще в такой лютый мороз? Может, прятался там от ментов?..

  Вскоре я выключил телевизор, стал читать Мольера, и забыл обо всем этом. Только несколько месяцев спустя я вспомнил про заброшенную высотку на Карпинке, и про Ваню Рассохина.

 

  Только я пообедал макаронами с жилистой тушенкой, как в дверь постучали. На пороге стояла запорошенная снегом, сияющая и румяная Оля Филимонова.

  - Привет. Чего пришла?

  - Ты что, мне не рад? – она надула губки.

  - Рад, рад. Входи давай, раз явилась. Дом выстудишь.

  Она потопала на террасе, сбивая снег с войлочных сапожек, и прошла в комнаты.

  - Коля, ты прочитал «Тартюфа»?

  - Ну, прочитал. И что?

  - Тебе понравилось?

  - Понравилось. Местами смешно.

  - Очень хорошо, просто замечательно! – расцвела Оля, - Раиса Исааковна считает, что тебе вполне подойдет роль Валера. А мне доверили роль Марианы. Так вот, поскольку из-за холодов дворец культуры закрыт, и занятия в кружке отменены, я сама пришла к тебе. Мы будем вместе репетировать «Тартюфа».

  - Филимонова, ты что, сбрендила? Не хочу я репетировать!

  - Нет, мы будем репетировать! – непреклонно объявила староста класса, - Хватит тебе, Окуньков, бездельничать в четырех стенах. Будем читать комедию по ролям.

  Она скинула мне на руки свою красивую шубку, уселась за стол, и распахнула мольеровский фолиант. Мне ничего не оставалось, как покориться настырной девчонке. Испустив замогильный вздох, я уселся рядом с ней, подпер щеки руками, и стал декламировать из книги:

  - «И разве вы себя не показали злюкой, терзая душу мне такой жестокой мукой?».. Блин, не могу я эту фигню читать!

  - Читай, читай, не выделывайся!.. «К каким бы мой отец не обратился мерам, меня уже ничто не разлучит с Валером!»

   Она проговаривала свои реплики старательно, с чувством и выражением. Я посмотрел на нее – розовое ушко, по которому струилась волнистая, светло-русая прядка волос, шевелящиеся губы, волнующая своей непорочностью линия шеи. Ее тонкая рука лежала на столе, и вдруг я положил на нее свою ладонь.  Я почувствовал, как ее пальцы дрогнули под моими, но она не убрала руку. Повернув голову ко мне, она долго рассматривала мое лицо своими бездонными, чистыми глазами. Потом едва заметно улыбнулась.

  - Читай, читай, - мягко повторила она.

  Дело пошло веселее. Мне стала нравиться эта игра. Мы читали свои роли, представляя себя страдающими влюбленными. Согласно сюжету, мы с Олей, то есть Валер и Мариана, сперва поссорились, а потом нас помирила хитрая служанка Дорина. В самый разгар выяснения наших любовных отношений кто-то негромко постучал с улицы в окошко.

  На пороге стоял Корнаков, смущенный, с бегающими глазами.

  - Здравствуй, Леша, - сказал я, лучезарно улыбаясь, - Пришел меня навестить, да? Соскучился по другу?

  Я нарочно напустил на себя веселую беззаботность. Пусть не думает, козёл, что я сильно переживаю его предательство.

  - Коля! – произнес Корнаков, молитвенно сложив лапки, - Я понимаю - ты должен меня презирать и ненавидеть! Ах, как я был глуп! Глуп и порочен! Я просто животное, низшее существо! Знал бы ты, как я страдаю, как казнюсь!.. Нет, не говори ни слова! Я сию минуту покину тебя, а ты возьми вот это.

  Он протянул мне белый конверт.

  - Что это?

  - Это мои стихи, - чуть зардевшись, ответил Леша, - Тебе.

  - Как кстати! – иронично усмехнулся я, выхватив конверт и засунув его в карман, - Отличный прикол! Как раз то, чего мне не хватало!.. Адью, Корнаков!

  - Я помешал? Ты занят?

  - Да, занят! – гордо и мстительно произнес я, - У меня девушка!

  (Да, у меня в доме сидит девушка! Я ведь не соврал!)

  - Прости, что пришел не вовремя.

  - Прощаю, славный мой дружище. Вали к чертовой бабушке!

  Я готов был захлопнуть дверь перед его курносой физиономией, но вдруг сзади послышались Олины шаги.

  - Алеша! Здравствуй! Как замечательно, что ты пришел! Проходи скорей! А то у нас нет никого на роль Дамиса!

  Я стиснул челюсти от досады. Робко взглянув на меня исподлобья, Корнаков вступил в дом. Мы втроем уселись за столом, и принялись читать Мольера. Но мне уже не было ни весело, ни интересно. Корнаков, чуть пунцовый, старательно отводил от меня глаза. Он очень старался, зачитывая куски из роли Дамиса с эффектным сценическим пафосом. Его декламация была преувеличено театральна и тошнотворно-слащава, на мой взгляд.

  - Алеша, у тебя отлично получается! – сияла Филимонова, - Правда, Коля, он умница?

  - Еще какой умница! Просто тащусь от него! – съязвил я, мысленно добавив про себя: «Черт бы вас всех побрал, грёбаных меломанов!»

  - «Пусть разразит меня на этом месте гром! – сценично завывал Корнаков, - Пусть прослыву везде первейшим подлецом!»

  - Ага! – вставил я, - Лучше и не скажешь!

  - Не торопись! – вмешалась Оля, - Сейчас не твоя реплика.

  Мое раздражение нарастало. Прошли нудные полтора часа чтения и репетиций, прежде чем Филимонова взглянула на наручные часики и засобиралась домой.

  - Надо же, как незаметно пролетело время!.. Молодцы, ребята, мы с вами сегодня очень плодотворно поработали! Коля, завтра я прийти не смогу, я должна помочь бабушке по дому. А послезавтра я непременно приду, и мы продолжим!.. Алеша, ты тоже приходи обязательно! Ты просто создан для роли Дамиса!

  «Вот еще! Приходи обязательно! – я внутренне выругался и сердито закусил губу, - Филимонова вконец обнаглела! Приглашает этого недомерка, не спросив меня! Распоряжается тут, как хозяйка! Скоро мой дом в театральную студию превратится!»

  - Пока, ребята! – торопясь, я помогал Оле надеть шубку, - Счастливо!

  Корнаков не шевелился. Он молча взирал на меня умоляющими глазками, как зайчик из мультфильма. Он хотел остаться.

  - Леша, проводи, пожалуйста, Олю до дома! – нашелся я.

  - А ты? – Филимонова обернулась у двери, - А ты сам не хочешь меня проводить?

  - Да у меня еще дел целый вагон! – я махнул рукой, - Прибраться надо, ужин приготовить… Вот, окна собирался помыть.

  - Что ты, Коля! – деликатно вякнул Корнаков, - Кто же моет окна зимой?

  Филимонова разочарованно надула губки, а потом сжала их в тонкую, суровую ниточку. Она смерила меня с ног до головы критическим взглядом, и отвернулась.

  - Что ж, - хмыкнула она, - Намывай свои окна, Окуньков. До свидания. Пойдем, Алеша.

  Корнаков засеменил следом за старостой. Пару раз он оглядывался, и жалобно смотрел на меня. Я презрительно улыбался ему вслед, сложив руки на груди… Слюнтяй несчастный! Дитятко с бархатной попкой! Дамис недоделанный!

  С облегчением захлопнув за ними дверь, я вынул из конверта листок бумаги и с любопытством прочитал следующие вирши:

«Как искупить мою измену?

Достоин я ужасных слов!

Не знаю, как мне оправдаться,

Я сам себя распять готов!

Проклятой слабости заложник,

Поддался искушенью я,

И тотчас небеса померкли,

Перевернулась жизнь моя!

Мой соблазнитель так умело,

Так ловко мною овладел,

Потом глумливо посмеялся,

А я остался не у дел!

 Распутник совратил коварно,

В силки порока я попал!

Тебя беспечно предал телом,

Душой, клянусь, не предавал!
 Себя виню! Мой развратитель

Как я, был жалок, глуп и слаб,

Он сам – лишь пленник грешной плоти,

И похоти послушный раб».

  На этом месте я запрокинул голову и заржал дурным смехом. Это про Мишку написано. Поэт в самую точку попал!

«А я, раскаяньем терзаем,

Не сплю ночей, себя корю,

И стыд из глаз течет слезами

В подушку влажную мою.

Готов в ногах твоих валяться,

Пинай меня, я заслужил,

Теперь я очень ясно вижу,

Что только лишь тебя любил!

 Тут я опять нервно расхохотался. Но, если я смеюсь, то почему в глазах защипали слезы? Стало его жалко?.. А меня, меня кто-то пожалел?! За что, за что они оба так поступили со мной?!

«Брани, ругай меня, как хочешь,

Что я мерзавец – знаю сам.

Даруй же мне свое прощенье!

Пролей на сердце мне бальзам!

Но если извинить не сможешь

Поступок непохвальный мой,

Не откажи ты мне в прощенье

За мрачной гробовой доской».

   Несколько минут я стоял, приводя в порядок мысли и эмоции. Моя ладонь сжалась и скомкала листок.

«Да уж, дружочек, - усмехнулся я, - До Мольера тебе ой как далеко!»

  Я открыл ладонь и корнаковское творение упало в помойное ведро.

 

  - Лезь, Фимыч, шевели копытами! - подбадривал Валерик Жданов, - Хата пустая, никого нет.

  Мишка поднимался по крутой скрипучей лестнице, а Валерик двигался следом. Жданчика просто распирало от вожделения. Он нетерпеливо сопел, грубовато подталкивая Мишку вперед. Бугор на его тренировочных штанах уже давно оттопырился. 

  - Не ссы, бабка к соседям ушла. Знаешь, какая у меня бабка – ведьма! Злющая, как демон. Деда в гроб загнала, а сама все никак не скопытится. Но ты не боись! Если она и придет, то в мою комнату не сунется. Она хромая, по лестнице не влезет.

  Комната Валерика под самой крышей деревянного дома напоминала мансарду. В ней царил невообразимый бардак – брюки и футболки повсюду раскиданы, стол и подоконник завалены всяким хламом. В углу были свалены в кучу какие-то железки и мотор от мотоцикла, а в центре комнаты, на дощатом полу лежала огромная тяжелая штанга. Жданчик запер дверь на щеколду, скинул куртку и зашвырнул куда-то в угол.

  - Давай, давай, Фимыч, - шептал он, спуская треники, - Давай, давай!

  Его давно напряженный толстый член подрагивал от желания. Мишка не двигался, любуясь с ироничной ухмылкой на беснующегося от похоти здоровяка. Жданчик улегся на скомканную постель, над которой на гвозде висели боксерские перчатки:

  - Чего стоишь, как столб?.. Блин, время много уже! Не успеем!

    Мишка хмыкнул, неторопливо снял пальто, медленно стянул брюки и улегся на кровать рядом с Валериком.

  - Давай, давай! – пыхтел тот, - Потрогай его! Да-а-а-а!.. В рот возьми!

  Мишка помассировал член со вздутыми венами, и стал нежно ласкать языком головку. Валерик размяк, глаза его закатились. Он постанывал; его могучее тело сладко вздрагивало от Мишкиных ласок. Валерик Жданов, накачанный и туповатый подросток, победитель турнира по боксу в юношеском разряде лежал перед Мишкой, распластанный и бессильный, попавший в зависимость от тех порочных наслаждений, к которым так быстро привык.

  «Я совратил этого кабана, - думал Мишка, - Теперь он мой! Никуда от меня не денется! Как это кайфово – совращать парней!» Эта мысль настолько возбудила его, что он, отсасывая Валерику, стал дрочить свой мгновенно поднявшийся член.

  Обычно у них все заканчивалось оральными ласками. Валерик кончал с приглушенным рёвом, и долго потом лежал, приходя в себя. В сексе он был эгоистом. Получая удовольствие, он не заботился, чтобы другу хорошо было с ним. Кончив, он поспешно одевался, переводил разговор на другие темы, и они тут же расставались до следующего раза. Только лишь когда Мишка пригрозил прекратить встречи, Валерик неохотно согласился доставлять ему удовольствие. Он научился брать в рот, но делал это морщась, без всякого энтузиазма.

  Но сегодня Валерик повел себя необычно. Он подмял Мишку под себя, и терся членом об его бедро, шумно дыша в его ухо. «Ого! Кажись, он хочет пролезть мне в очко», - подумал Мишка. Валерик перевернул Мишку на спину, и стал тыкаться своим орудием в его ягодицы. Мишка, внутренне ехидствуя, делал вид, что не понимает его намерений, и не помогал ему. Пусть великан помучается немножко! Валерик рявкнул, навалился на друга всем своим весом и больно схватил за плечо.

  - Тихо ты, боров! Руку сломаешь!

  - Давай это… Как его… Перепихнемся, ладно?

  Мишка решил поломаться, и стал разыгрывать невинность, чтобы пуще распалить Валерика.

  -  Я не знаю даже, Жданчик, - смиренно произнес он, внутренне хихикая, - Как это? Я не умею... А вдруг это больно?

  Валерик рявкнул, схватил пятерней Мишкин затылок и вдавил его голову в подушку.

  - Кончай выделываться, ты! Тебя небось Окунь тыщу раз в жопу трахал!

  В это самое мгновение внизу стукнула входная дверь.

  - Бабка! – пролепетал побледневший Жданчик, - Уже приперлась, ведьма!

  Бросив Мишку, он вскочил с кровати и стал натягивать штаны.

  - Валера! – окликнул снизу старческий голос.

  - Твою мать! – зашептал перепуганный Валерик, - Чего лежишь, мудила? Одевайся быстро!

  - Так ты же говорил - она подняться сюда не сможет.

   На скрипучей деревянной лестнице послышались тяжелые шаги.

  - Сюда идет! – лицо Жданчика вытянулось, - Одевайся живо, сука!

  Мишке вовсе не хотелось быть застигнутым голым в кровати одноклассника. Он напялил брюки и свитер. Шаги приближались, стало слышно бабкино кряхтение.

  - Валера! Ты спишь?

  - Прыгай давай! – Жданчик распахнул окно, и в комнату ворвался холодный зимний воздух, - Быстро прыгай вниз, придурок!

  - Ты охренел? Тут высоко! Охота мне ноги калечить!

  - Прыгай, сука, я сказал! – злобно прошипел Валерик и двинул Мишке в челюсть. Удар был несильный, но внезапный. Мишка схватился за подбородок, потрясенный и униженный.

  Дверная ручка задергалась.

  - Валера! Открой! Зачем заперся?.. Что за моду взял запираться! – голос бабки-колдуньи был дребезжащим и противным, как несмазанное колесо.

  Мишка, кусая губы, влез на подоконник.

  - Ну свинья, я тебе это попомню! – пообещал он, и сиганул вниз.

  Мишка приземлился в сугроб под окном у забора, возле запорошенных инеем кустов смородины. Валерик выкинул вслед его одежду с шапкой, и закрыл окно.

  Выбравшись из сугроба, Мишка напялил пальто, перелез через забор и пошел куда-то, сквозь черно-синие зимние сумерки. Ветер толкал его в спину, ушибленная челюсть ныла. Он шагал, опустив голову, не разбирая пути. На глаза набегали слезы, мешая различать дорогу. Они мгновенно остывали на холоде, и Мишка вытирал их рукавом пальто… Урод Жданов горько пожалеет о своем поступке! Ох, как пожалеет! Пересрал блудливый хряк, когда бабка в дверь стала ломиться… Трус! Ту власть, что Мишка заимел над ним, он использует в полной мере! Тупоумный ублюдок на коленях прощения просить станет!.. Да хрен с ним! Пусть подохнет поскорее вместе со своей чертовой бабкой!

  У Колькиного дома Мишка остановился и поглядел на окна. Свет был выключен, но Колька не спал – комнату озаряли бледно-голубые  отблески работающего телевизора. Как было бы чудесно сейчас оказаться рядом с Колянчиком в его уютном, теплом доме! За это все на свете можно отдать! Уже сделав шаг к знакомому крыльцу, Мишка замотал головой, тяжело вздохнул и отправился дальше по улице.

  Он отомстил Коляну, как и собирался. Отомстил ему, потрахавшись в его собственном доме, на его собственной кровати, с его парнем. Но ни тогда, ни теперь Мишка не чувствовал ни мстительной радости, ни удовлетворения. Напротив, он ощущал горькое раскаяние. Это был перебор. Он поступил с любимым другом чересчур жестоко. Наверное, Колян никогда его не простит, и не захочет видеть. И правильно сделает!

  Стихоплет Корнаков послужил лишь орудием мести, и после того случая совершенно перестал интересовать Мишку. Сопливый поэтишка! Но задница у него была классная!.. Возможно, он бегает к Коляну, скулит, раскаивается, умоляет о прощении… И Колян его простит! Да и как не простить этого чистосердечного хлюпика с детскими, незамутненными очами! Он же не виноват – это ведь Фимыч затеял всю эту подлость!

  «Всех ненавижу! Всех, всех, всех!» - Мишка быстро шагал вперед, шмыгая носом. Горечь, обида и злость переполняли его душу; подбородок саднило от удара. Время от времени он останавливался, и яростно пинал ботинком покрытые инеем стволы тополей. Ему не с кем поговорить, поделится своими бедами, некому покаяться – слишком уж все это мерзко и постыдно.

  Ноги сами принесли его к заброшенной котельной. Может, там сейчас сидят знакомые пацаны и бухают. Мишка тоже был не прочь выпить, чтобы расслабиться. Но он опоздал – ребята недавно ушли. В печи тлели угли, а по грязному полу разбросаны пустые бутылки и пластиковые стаканчики. Один лишь поддатый Вася Покер сидел в углу, поблескивая бессмысленными стеклянными глазами.

  - Фимыч! Здорово!

  - Здорово! Чё, Покер, опять обдолбался?

    Кажется, смысл вопроса до него не дошел. Покер туповато захлопал веками, полез в карман драной куртки и вытащил изжеванный тюбик с клеем «Момент».

  - Фимыч, хочешь побалдеть?

  Вася Покровский, он же Покер, давно бросил школу, ночевал в подвалах и подворовывал в магазинах и на рынках. Он был известен, как любитель нюхать клей, ацетон и еще разную гадость. Пацаны иногда угощали Покера водкой, но относились к нему брезгливо, с насмешливым отвращением, как в бомжу, каким он, в принципе, и являлся. Родственники Покера, окончательно спившаяся семейка из коммунального дома на улице Литвинова, мало интересовалась его судьбой. На Васю Покера все махнули рукой. Никто, даже милиция, не пытался наставить его на истинный путь, решив, что это совершенно бесполезно. Многие предрекали, что в один прекрасный день окоченевшего Покера найдут в котельной пакетом на голове. И вряд ли кто-нибудь о нем пожалеет.

  «А почему бы и нет? – мелькнула в Мишкиной голове сумасшедшая мысль, - Почему бы не побалдеть?.. А вдруг я задохнусь? Ну и что? Это наилучший выход – уснуть навсегда под кайфом, разом избавившись от всех проблем и унижений!.. А Колянчик? Он-то хоть вспомнит обо мне? Пожалеет, что его друга больше нет на свете?.. Еще как пожалеет! Крокодильи слезы лить будет!»

  - Давай! – решившись, он выхватил у Покера тюбик, - Пакет-то есть?

  Мишка отошел в темный угол, где Покер не мог его видеть, и намазал изнутри пакет клеем. Затем надел его на голову, и плотно укрепил на шее веревкой, которую нашел на полу. Он уселся в углу, облокотился плечами о стену, и вытянул ноги. Едкий, химический запах клея защипал в носу и глазах. Мишка глубоко вдохнул, и в ушах раздался неясный гул. Перед глазами замелькали черно-зеленые тени. Они приобретали фантастические очертания, постоянно меняя форму, то приближаясь, то ускользая вдаль. Тени собирались вместе, сливались в единое колыхающееся образование, то распадались на множество мелких частиц. Иногда Мишке казалось, что он различает незнакомые лица, оскаленные звериные пасти. Голова закружилась, и стала совсем дурной и мягкой, словно мешок с опилками. Хоровод причудливых теней стал вращаться вокруг Мишки, и ему казалось, что он слышит резкие голоса, крики и лязганье оружия. Откуда-то послышались глухие удары, словно вдалеке били молотом.

  Мишка сполз по стене на пол, и все его существо объяла бессильная истома и теплая нега. Тени исчезли, уступив место эротическим видениям. Несколько красивых голых парней, усмехаясь, склонились над ним. Он почувствовал, как по его телу ласково скользят сильные руки, подбираясь к бедами. Он сильно возбудился, поспешно вынул член и стал мастурбировать. Мысли исчезли, голова перестала соображать. Осталось только одно острое, необычное удовольствие, сотрясающее тело. Внезапно все видения пропали, на глаза упала чернильная темнота, а молот все продолжал грохать. Мишка кончил, и его бедный мозг едва не взорвался от удовольствия. Плоть словно раскололась на миллиард восхитительно трепещущих осколочков! 

  Он глубоко вздохнул, и но воздух не попал в его легкие. Влажная полиэтиленовая пленка плотно залепила его рот. Он сделал еще несколько вдохов, но безуспешно. Ему стало страшно. Руки и ноги сделались чужими и холодными; по телу побежали ледяные мурашки. Мишка пробовал крикнуть, но не услышал сам себя. Его охватила паника, и он понял, что умирает. Схватившись за пакет, он пробовал сорвать его с головы, но крепко завязанная веревка не поддавалась. Смерть быстрыми, неумолимыми шагами приближалась к нему, он видел ее пустые темные глазницы, чувствовал липкий, бешеный ужас… «Неужели я умру? – подумал Мишка, - Неужели это конец?.. Нет, нет, не может быть!»

  Скрюченные, непослушные пальцы наконец разодрали пакет на голове. Мишка судорожно, со свистом вдохнул порцию воздуха, вскочил на ноги и бросился к выходу. По пути он упал, расшибив колено до крови. Выскочив на улицу, он еще несколько минут  отрывистыми глотками жадно ловил морозный воздух, кашлял, и постепенно приходил в себя.

  Сняв с шеи обрывки пакета, он вошел в котельную. Угли в печурке почти догорели, а Покер спал на полу, уткнувшись носом в стену. Свернувшись в клубок, он дергался и стонал во сне. Мишка швырнул в него тюбиком, и пошел домой.

  Он чудом избежал ужасной смерти! Он пережил отвратительный, вязкий кошмар. Нет, он не хочет умирать! Жизнь, какая бы поганая она не была, в тысячу лучше… Но игра со смертью – как это захватывающе! Это намного завлекательнее экспериментов с легким удушением, которые они устраивали с Грисом! Близость смерти чудовищна, но в то же время чудовищно возбуждает!

  По пути домой его дважды вырвало на снег. Разумеется, он никому не рассказал о своем опасном приключении. Следующий день, проведенный дома, Мишка чувствовал слабость и страдал от нечеловеческой головной боли. На второй день боль прошла.

  «Надо быть поосторожнее в следующий раз», - думал Мишка, трогая свою шею.

 

  Было раннее утро, когда ко мне пришел Грис. Он выглядел очень круто, одетый в модную дутую куртку с иностранной надписью, и замшевые ботинки на толстой подошве. Длинная светлая зачесанная на бок челка выбивалась из-под шапки, и стелилась по правому виску. Я залюбовался его стройными ногами, одетыми в обтягивающие светло-голубые джинсы. Как всегда, немец был сдержан и непроницаем.

  - Здравствуй, Коля, - сухо заговорил он, стягивая замшевые перчатки, - Сергей Алексеевич поручил мне поговорить с тобой и разъяснить, в чем заключается его предложение… Ты нашел на столе сто долларов?

  - А что? – спросил я, недобро прищурившись, - Забрать хочешь?

  Грис пренебрежительно скривил губы, посмотрел на меня скучающими зелеными глазами, а потом стал разглядывать потолок.

  - Конечно, нет, Коля. Если ты поведешь себя правильно и разумно, ты сможешь заработать целую кучу таких бумажек. Тебе ведь нужны деньги?

  - Как и всем. Тебе они тоже нужны!

  - Вы, как я вижу, репетируете пьесу для театральной студии? – Грис взял том Мольера, лежащий на столе, - Мне сказала об этом Оля Филимонова. Что же, самодеятельность – это прекрасно. Оля также говорила, что ты очень способный. Я очень рад за тебя. Кажется, «Тартюф»? Прекрасный выбор.

  Он промолвил это скучным, равнодушным тоном, и отбросил Мольера в сторону.

  - К чему ты клонишь, Шугер? Причем тут самодеятельность?

  - Притом, Коля, что ты, как мне думается, решил стать актером.

  - Актером? – я чуть было не расхохотался, - Куда мне! Таланту маловато.

  - Не надо себя недооценивать. Насколько я мог заметить, ты весьма артистическая личность. Уверен, что у вас с Олей всё получится. Ты выступишь на сцене дворца культуры, и получишь заслуженные аплодисменты… А что дальше?

  - Что значит – что дальше? Ничего.

  - Вот именно – ничего. Триумф на сцене провинциального городка – это не триумф. Мы намерены предложить тебе гораздо более успешную актерскую карьеру.

  - Кто это – вы?

  - Сергей Алексеевич, разумеется. Я же говорю от его имени, ты что, забыл? – терпеливо, как слабоумному, объяснял Грис, - Он – известный художник, и у него обширные связи в шоу-бизнесе.

  - Почему твой отец… Почему же Сергей Алексеевич заинтересовался именно мной?

  - Потому, что он видит в тебе задатки, благоприятные для карьеры актера. К тому же, он очень добр и щедр… Возможно, ты даже будешь сниматься в кино.

  - Что?! Я – в кино?! Кончай прикалываться, Шугер!

  Надо сказать, что он сумел задеть мое тщеславие. Ну кто из нас в юности не мечтал стать киноактером, сниматься в популярных фильмах, которые потом смотрела бы вся страна? Может быть, вы не мечтали, а лично я - мечтал. Мне однажды даже сон приснился, что я снимаюсь в роли Индианы Джонса. Но я всегда считал, что это не для меня. Ну какой из меня актер?

  - Ты согласен? – спросил Грис после продолжительной паузы.

  - Конечно, согласен. Еще бы!

  - Очень хорошо. Добавлю, что съемки очень хорошо оплачиваются. Можно заработать от пятидесяти до двухсот долларов за съемочный день.

  В день?! Да это же целое состояние! У нас с Волчарске на сто долларов можно было отлично жить целый месяц! Если все это правда, мне больше не придется выпрашивать у прижимистой тетки свои скудные карманные деньги.

  - А где будут съемки? Здесь, что ли?

  - Нет, не в Волчарске, разумеется. В Екатеринбурге.

  - На Свердловской киностудии?

  Уголки губ Гриса поползли вверх, но тут же вернулись на свое место.

  - Почти. Будет отличный съемочный павильон.

  - А что за фильм?

  - Сюжет взят из жизни подростков нашего возраста… Ну что же, я рад, что ты согласился. Теперь нужно пройти кинопробы. Ты готов?

  - К чему? – я совершенно обалдел от свалившейся на меня информации. Сниматься в кино – мне?.. Боюсь, что Шугер просто прикалывается надо мной. Хотя, насколько я его знаю, Грис вообще не склонен к шуткам и приколам.

  - В одиннадцать часов Сергей Алексеевич заберет нас от моего дома. Ты должен подготовиться к этому времени. Как следует вымойся, и причешись. Кажется, у тебя имеется много красивой одежды. Надень самое лучшее, что есть.

  Кинопробы!.. Меня охватило радостное возбуждение, а за спиной будто выросли крылья. Пока я бегал по дому, меня несколько раз  посетило сомнение. Вдруг все это – какая-то лажа? Но я отгонял от себя эту мысль. А вдруг, мне повезло, первый раз в жизни? Должно же мне хоть раз подфартить!.. Съемки в кино!.. Я нагрел воды, и торопливо вымылся в большом жестяном корыте. Открыв шкаф, я достал вареные джинсы, красную кутку и великолепные остроносые «казаки» - подарки от Тахира. Я покрутился перед почерневшим зеркалом платяного шкафа, и решил, что выгляжу совсем неплохо. Пока я собирался Грис, сидел за столом, положив ногу на ногу, и лениво перелистывал Мольера.

  - Ты выглядишь очень нарядно, Коля, - бесцветным голосом произнес он, - Только, как мне кажется, ты оделся слишком легко. Хотя… большую часть пути мы проделаем в «джипе». Ты не успеешь замерзнуть.

  Неожиданно он улыбнулся мне. Его хмурое, сдержанное лицо мгновенно расцвело и стало очень привлекательным. Встав со стула, он подошел ко мне, ласково обнял и поцеловал в губы. Я был озадачен и потрясен таким внезапным проявлением нежности, но весь отдался нахлынувшему возбуждению. От Гриса пахло свежестью и каким-то холодным, дурманящим ароматом. Мы стояли посреди комнаты, целовались и гладили друг другу через джинсы наши набухшие члены. Умелый и проворный язык Гриса сладко щекотал мои десны.

  - У нас еще целый час в запасе, - проговорил я, оторвавшись от его губ, - Может, займемся кое-чем?

  Все еще улыбаясь, Грис мягко отстранил меня.

  - Нет, Коля, позже. Не сомневайся, у нас с тобой впереди еще много приятных минут. А сейчас нам пора идти.

  Черт возьми!.. Я сильно так сильно распалился, что чуть не плюнул с досады. Путь до Грисова дома мы проделали молча. Нас уже ждала машина Сергея, а сам он вальяжно расхаживал вокруг нее в длинном, жемчужно-сером пальто с пышным песцовым воротником.

  - Доброе утро, мальчики, - сказал он, кивнув нам, - Рад вас видеть. Хорошо, что вы не опоздали. Нам предстоит сегодня очень насыщенный день. Надеюсь, вы успели позавтракать? Прыгайте скорее в машину.

  Дверь дома отворилась и на крыльцо вышла мать Гриса Августа Карловна. Ее сутулая фигура была облечена в платье мышиного цвета и кухонный фартук. В руках была толстая книга с крестом на обложке.

  - «Пошел перфый Ангел и вылил чашу свою на землю, - низким, каркающим голосом заговорила она, -  И сделались жестокие и отфратительные гнойные раны на людях, имеющих начертание зверя, и поклоняющихся образу его!»

  - Спасибо на добром слове, - ответил ей Сергей, - А теперь, Августа, ступай на кухню и сунь голову в таз с холодной водой. Счастливо оставаться, родная!

  Мы сели в машину, дверцы хлопнули, и «джип» тронулся с места. Августа Карловна вышла на дорогу, и погрозила удаляющемуся автомобилю своей толстой книгой.

 

  К некоторому моему удивлению, кинопробы проходили в не в студии, а в пятиэтажке расположенной на улице Декабристов. Поднявшись на четвертый этаж, мы прошли в одну из квартир. В большой комнате сидели двое мужчин – один из них, смуглый, толстый и лысый, одетый в просторный махровый халат, развалился в мягком кресле. Он потягивал баварское пиво из жестяной банки. Его лицо наполовину скрывали затемненные очки с толстыми стеклами, а на волосатой груди поблескивала толстая золотая цепь. Второй человек, молодой и худощавый, одетый в потертые брюки и клетчатую рубашку, возился в углу с фотоаппаратом, устанавливая его на треноге.

  Комната была обставлена красивой мебелью и оклеена фотообоями, изображавшими летний лесной пейзаж. На всем лежал отпечаток холостяцкого беспорядка. На изящном столике с гнутыми ножками теснились грязные чашки, фужеры, полупустые бутылки с импортным алкоголем и переполненная окурками пепельница. На элегантном кожаном диване была беспорядочно свален целый ворох модной одежды с ярлыками на ниточках. Вдоль стен, до самого потолка громоздились картонные коробки с заграничными надписям, а в углу комнаты были стояли огромные клетчатые тюки.

  - Так вот вы где теперь обитаете, Рубен Вазгенович, - сказал Сергей, неодобрительно оглядевшись, - Странное место.

  - Хэлло, Сереженька, - простуженным голосом произнес толстяк и, не поднимаясь с кресла, протянул ему пухлую мохнатую руку, - Это так, временное пристанище. Не обращай внимания на бардак. Пришлось снять этот сарай, чтобы складировать тут барахло для Уралмашевского рынка. Ну, ты меня понял… Сереженька, ты вроде обещал, что приведешь подходящего мальчика?

  - Вот он, - Сергей продвинул меня вперед, пред очи Рубена Вазгеновича, - Николай, очень многообещающий молодой человек.

  Я с беспокойством озирал странную комнату. Студия, где делали кинопробы с артистов, в моем представлении, должна была выглядеть несколько иначе. Рубен Вазгенович несколько минут молча разглядывал меня через темные очки, и шевелил толстыми губами.

  - Николай, значит?.. А ну, повернись кругом.

  Я повернулся. Толстяк у меня вызывал неприязнь. Сергей, заметив мое смущение, заговорил:

  - Вот, Коля, Рубен Вазгенович – известный режиссер, настоящий мастер своего дела. Он дает возможность сниматься в фильмах многим молодым людям и девушками, и они благодарны ему за это.

   - Не хвали, Сереженька, не надо, - Толстяк сардонически улыбнулся, пыхтя сигаретой, - Не люблю пустых слов. Скажу лишь, что у меня снимаются лучшие из лучших. От желающих отбоя нет, а отбор у меня, сами понимаете, строгий – фильмы продаются за границу. Я человек не жадный и справедливый. Своим актерам я хорошо плачу, и потому недостатка в них не имею... А кто не хочет – не держу, пусть катится к чертовой матери!

  Последняя фраза позвучала жестко и грубо. Я окончательно растерялся, и беспомощно посмотрел на Сергея. Видя мое замешательство, Рубен Вазгенович заколыхался от смеха:

  - Гляди, Сережа, пацан дрожит, как цыпленок. Испугался, что ли? Не бойся, парень, я не людоед, мальчиками не питаюсь… Да на нем лица нет! Витек, дай ему коньяку, что ли.

  Худощавый Витек выступил из угла и всунул в мои дрожащие пальцы пузатый бокал, в котором плескался коньяк. Я выпил его почти залпом и закашлялся. Кровь быстрее побежала по жилам, тело тут же согрелось, мышцы расслабились. Рубен Вазгенович вытащил из кармана халата толстую пачку долларов, перетянутую резинкой, и начал ее пересчитывать, слюнявя палец. Витек протянул мне  пластмассовую двузубую вилочку с насаженным на нее ломтиком лимона. Жуя лимон, я сморщился.

  - Кислый, да? Запей, - Витек налил мне еще коньяку. Коньяк был хороший, и пился очень легко, разливаясь по телу приятными огненными струями. Лицо мое раскраснелось, глаза увлажнились, и скоро я почувствовал себя совсем свободно. Рубен Вазгенович пересчитал купюры, сунул пачку в карман, и посмотрел на меня, выпятив толстую нижнюю губу:

  - Ну что, очухался маленько, Николай?.. Ну, не будем тянуть резину, время – деньги. Ступай туда.

   Он указал пальцем на стену с фотообоями. Я подошел к ней и остановился, не зная, что делать дальше.

  - Ну, что ты встал, как истукан! - рассердился Рубен, - Долго мне еще ждать?.. Раздевайся!

  - Зачем? – спросил я, слегка отупевший от коньяка.

  - Э-эй!.. Я что, уговаривать его должен?! – режиссер раздраженно хлопнул ладонью по подлокотнику кресла, - Помогите ему!

  В мгновение ока возле меня оказался Грис. Он подошел ко мне вплотную, и приблизил свое лицо к моему, словно собирался мне что-то сказать по секрету. Но он молчал, а его зеленый кошачий взгляд впивался в мое сознание, завораживая его. Ловкие пальцы Гриса расстегнули мою куртку и джинсы. Я и опомнится не успел, как оказался стоящим в одних трусах на фоне фотообоев, на расстеленном шерстяном пледе «под леопарда». Рубен и Витек молча изучали меня.

  - Хм… Худоват немного, но это ничего… Малыш, сними-ка трусы.

  Что ж! Раз идти, то до конца! Мне уже стало понятно, какое кино тут снимается. А чего я, собственно мог еще ожидать от Сергея и Гриса?.. Выпитый коньяк погасил во мне остатки стыдливости и разбудил нахальный задор. Хотите видеть – смотрите! Я стащил трусы, отшвырнул их в сторону и замер перед зрителями в эффектной, как мне думалось, позе. Я заложил правую руку за голову, широко расставил ноги и откинул корпус немного назад. Отпив пива, Рубен хрипло крикнул мне, крутя в воздухе пивной банкой:

  - Ну, что стоишь?.. Двигайся, двигайся!

  Я стал прохаживаться взад и вперед, нагибался, присаживался, гладил себя по бедрам и груди. Витек пошел в угол к фотоаппарату, и комната стала озаряться серебристыми вспышками. Снимает меня? Ну и пусть, мне плевать!.. Я опускался на колено, ложился на пол, раскидывал руки в стороны, задирал ноги кверху, вставал на корточки, как собака… За темными стеклами очков Рубена Исаевича было невозможно различить, доволен ли он «кинопробами». Внезапно он поманил меня толстым пальцем:

  - Сюда иди, малыш.

  Я подошел. Режиссер неожиданно взял меня за яйца и сжал так сильно, что я вскрикнул. Затем его твердые пальцы деловито ощупали мои ягодицы. Рубен произнес удовлетворенное «угу», легонько шлепнул меня по заднице и оттолкнул.

  - В паре хочу посмотреть, - сказал он Сергею.

  - Грис? – тот повернул голову к сыну.

    Не заставляя себя упрашивать, блондин быстро разделся, подошел и обнял меня. Мы стали целоваться, гладить друг друга по ягодицам, соприкасаясь членами. Грис нежно провел языком по моему плечу, лизнул мой сосок. Чувствуя сильное возбуждение, я опустился перед ним на колени, и взял в рот его уже поднявшийся орган. Трое взрослых мужчин пристально наблюдали за нашей игрой, и это будоражило меня. Я чувствовал себя совершенно свободным, бесстыдным и раскрепощенным. Фотоаппарат щелкал, не переставая.

  - Сосать вовсе не обязательно, - услышал я шепот Гриса, - Достаточно просто делать вид. Это же фотосессия.

  - Серьезно? – дерзко ответил я, на миг оторвавшись от его члена, - А я хочу сосать!

  Затем мы опустились на леопардовый плед в позе 69. Подбежавший Витек стал фотографировать нас сверху. Потом мне на шею одели кожаный ошейник с шипами, на металлической цепочке, которую держал Грис. Я, как верный пес сидел у его ног, а он делал вид, что хлещет меня хвостатой плеткой. Сергей наклонился к уху режиссера и что-то ему зашептал, а тот лишь жевал губами и дымил сигаретой. Вскоре они потеряли к нам интерес. Рубен с пыхтением поднялся с кресла, потянулся, снова вытащил пачку денег и отсчитал несколько бумажек, которые тут же исчезли в кармане пальто Сергея.

  - На той неделе, Сереженька, в четверг. Раньше не получится. Дэн у меня в другом проекте, да и камеры свободной нет. Можно, кончено, твоего пацана взять, но все равно, раньше четверга не выйдет. Уяснил? Звякни мне накануне. Гостиница «Татищевская», номер 612.

  Фотоаппарат прекратил щелкать. Рубен Вазгенович повернулся к нам с Грисом спиной и, не прощаясь, куда-то ушел. Но мне было наплевать на него. Я ласкал потрясающий член Гриса, мечтая, чтобы он поскорее кончил и обрызгал спермой мою грудь.

  - Одевайтесь, мальчики, - раздался сухой голос Сергея.

  Грис отстранил меня и, прыгая на одной ноге, стал напяливать джинсы. Я чувствовал себя разочарованным, неудовлетворенным, и насупившись, продолжал сидеть на леопардовом пледе. Голос Сергея подстегнул меня:

  - Коля! Нам пора!

 

  На улице мое лицо обдал морозный ветер, выветривая остатки алкоголя из моей дурной башки. Сидя на заднем сиденье «джипа», я забился в угол, и молча думал. Теперь, когда я протрезвел, ко мне вернулось чувство стыда и что-то, похожее на раскаяние. Надо же, как я выделывался перед незнакомыми мужиками! Нечего сказать, артист! Я надвинул капюшон куртки на самый лоб, чтобы скрыть лицо. Теперь я был сам себе противен. Те места, за которые меня лапали жирные пальцы Рубена, горели огнем, и я чувствовал желание немедленно влезть в корыто и смыть с себя всю эту грязь.

  - Сергей, - сказал я, - Тот мужик нас фотографировал. Зачем?

  - Так надо. Это пробы для фильма.

  - А что, если эти фотографии кто-нибудь увидит? Ну, тот, кто меня знает?.. От стыда сгореть можно.

  - Не волнуйся, Коля, - чуть улыбнувшись, ответил Сергей, - Кому не положено, тот не увидит. Надеюсь, мне на нужно тебя предупреждать, что произошедшее сегодня необходимо хранить в тайне?

  - Да уж не переживайте, не разболтаю. Это в моих интересах.

  - А я совсем не переживаю, Коля, - спокойно, как удав, отвечал художник, - Надо тебе знать, что Рубен Вазгенович – серьезный человек и влиятельный бизнесмен. Он очень очень не любит болтунов. Хорошенько это запомни, чтобы потом не пожалеть.

  Это прозвучало почти, как угроза. Да меня так просто не запугаешь! Я хмыкнул, и с ехидством произнес:

  - Да-а-а… Так вот каком кино вы пригласили меня сниматься!

  Грис, сидящий впереди, обернулся, и метнул на меня змеиный взгляд.

  - А чем ты недоволен, Коля? – так же невозмутимо продолжал Сергей, крутя руль, - Ты ведь любишь фильмы с участием Сильвестра Сталлоне?.. Так вот, знай, что до съемок в «Рокки» Сталлоне был порноактером. И это вовсе не помешало ему потом стать сверхзнаменитой голливудской звездой. Скорее, даже помогло, потому что он приобрел опыт работы перед камерой. Артист, Коля, должен уметь всё, и пройти через всё… А излишняя глупая застенчивость – недостаток для любого артиста. Мы даем тебе стартовую площадку, полезные знакомства, а дальше сам думай. Если у тебя есть желание, упорство и талант, ты обязательно станешь известным артистом… Вообще то, я не понимаю твоего настроения. Ты должен быть мне благодарен, Коля. Многие хотели бы оказаться на твоем месте. Уж поверь мне.

  Его слова удивили меня. Когда я смотрел в кинотеатре дворца культуры «Рокки» или «Рэмбо», то никак не мог предположить, что силач Сталлоне в прошлом снимался в порно. Как это странно! Неужели, большинство актеров проходят этот путь?.. Тут я вспомнил занятия в драматической студии у Раисы Исааковны, когда я изображал влюбленного, гуляющего по бульварам, и пел песню «Вдоль по улице метелица метет». Как тогда все было невинно и благопристойно! Казалось, это было очень давно, в какой-то прошлой моей жизни.

  «Джип» остановился у моего дома, и я вышел. Сергей проводил меня до дверей, улыбнулся и потрепал меня по плечу.

  - Ты отлично поработал сегодня, Коля, - сказал он, вручая мне стодолларовую бумажку, - Вот твой честно заработанный гонорар… А твоя нелепая стыдливость пройдет, как сон. Сам еще будешь смеяться над нею. Я слышал, вы репетируете «Тартюфа», верно? Там, у Мольера есть замечательные строчки: «В проступке нет вреда, в огласке только вред». Ты понял меня? Не стоит болтать, и все будет хорошо. Но ты, я знаю, не из болтливых.

  Пряча купюру в карман, я поднял на него глаза:

  - В огласке только вред?.. Точно никто про меня не узнает?

  - Точно, не переживай,  - рассмеялся он, тряхнув белыми волосами, - В этом бедном городишке у местных жителей слишком мало денег, чтобы увлекаться эротическими фильмами. Да и видеомагнитофонов почти ни у кого нет… Я заеду за тобой в четверг, будь готов. Предстоят очень интересные съемки. Тебе понравится. И оплата будет побольше.

  Его вкрадчивый, мягкий голос почти успокоил меня. Сергей и Грис уехали, напомнив еще раз про четверг.

  Если уж сам Сильвестр Сталлоне снимался в таких фильмах, мне-то с какой стати кочевряжиться?.. А если правда кто-то узнает? Вот позорище будет! Ну и пусть! Что мне сделают? Папаша и мамаша не заругают – нету их у меня! А тетке с дядей плевать на меня с высокой колокольни. К тому же, я несовершеннолетний, к ответственности меня ни за что привлечь не могут! Ощупывая в кармане доллары, я подумал: «Что не говори, это хорошие деньги. А деньги – это еда, одежда, это свобода, независимость от тетки и дяди, возможность быть самому хозяином своей жизни. Вот захочу – пойду сейчас в магазин на Карла Маркса, и куплю себе самых дорогих конфет, сколько захочу! «Мишку косолапого», моих любимых! Хоть целых пять кило!.. А захочу – куплю ящик импортного пива, и выпью его вместе с Мишкой!.. Нет, не с Мишкой. С Мишкой я пить не стану… Эх, Мишка, Мишка. Интересно, как поживает эта скотина?».

 

    На следующий день пришла Оля Филимонова, и мы снова репетировали «Тартюфа», сидя рядом за столом.

  - На днях синоптики обещают потепление, - сказала Оля, - Начнутся занятия в школе, и драматический кружок тоже откроется. Мне не терпится  показать Раисе Исааковне, как хорошо мы выучили роли.

  - Хватит репетировать! От букв рябит в глазах! – я зевнул, и  вальяжно развалился на диване, - Эти Валер и Мариана уже надоели со своей любовью!.. Открой-ка мне свою душу, прелестная красотка Филимонова! Тебе уже кто-нибудь объяснялся в любви?

  Она вздрогнула и пристально посмотрела на меня.

  - Не твое дело. Может, и объяснялся, тебя не касается.

  - А если бы я влюбился в тебя, ты вышла за меня замуж?

  - Нет, - покраснев, ответила она.

  - Почему?

  - Потому, что ты дурак!

  Я расхохотался, откинувшись на спинку дивана. Она сердилась, и меня это подзадоривало.

  - А вот я часто влюблялся, Филимонова! В разных девушек! Ах, какие у нас были романтические отношения! Скольким я объяснился в любви, не сосчитать!

  - Ты просто нахал! – Оля нахмурилась и встала из-за стола, - Почему ты мне это рассказываешь? Мне это вовсе не интересно!.. Ты совсем распоясался, Окуньков!

  - Если бы ты знала, Филимонова, сколько их было! Сколько их сидело здесь, у меня, на этом самом диване!

  - Ой, умора! И что ты с ними делал?

  - Любил, Филимонова, любил.

  - Ты все врешь! Ты просто хвастун! И дурак! Противный дурак!

  Дрожащими руками она захлопнула том Мольера, и стала одевать шубку. Она и вправду рассердилась! И чего меня понесло лгать ей про несуществующих девушек?

  - Погоди, я пошутил. Не обижайся!

  - Я вовсе не обижаюсь, - мстительно заявила она, - Мне это безразлично. И ты мне совершенно безразличен! Меня нисколько не волнуют твои девушки! Передай им мои соболезнования, что они влюбились в такого кретина!

  - Оля, ну не сердись! Я все придумал! Я и вправду дурак.

  Она постояла в дверях, а потом объявила строгим голосом классного старосты:

  - Так, Окуньков! Чтобы роль Валера выучил наизусть! Я завтра приду и проверю! Чтобы она у тебя от зубов отскакивала! Понял?

  Она погрозила мне варежкой, и ушла. Кажется, она больше не сердилась.