Нас уже 7811 человек!
Добавлено: 19/4/2019 - 11 комментарий(ев) [ Комментарий ]
Категория: Жизнь
 

В сентябре листья жгут. Дым от костров укутывает всё вокруг, делает всё окрест загадочным, расплывчатым и каким-то нереальным. Вроде стоит дом с резным палисадником, и вот уже нет его, дым скрыл его от глаз прохожих. Или стоит разлапистая, колючая сосна, что посадил сосед в память о рождении сына лет двадцать назад. Только сосна эта из-за пустынного и от того солнечного места пошла не в рост, если бы она росла в лесу, а вширь и стоит, теперь загораживая половину соседского дома. И дым от горящих осенних листьев укутывает её словно в саван. Дунет ветер, унесёт дым по улице, но дым вновь и вновь начинает окутывать всё вокруг. Эти запахи горелых листьев, осенней прелости, свежевскопанной земли, а также туман сентябрьских утренников вперемежку с дымной горечью всегда заставляли вспомнить Пашку о тех временах, когда ему было двадцать лет. Точнее – двадцать один год.

Паша любил по осени с ровесниками жечь опавшую листву. Горела она плохо, но почему-то они – дворовые пацаны – собирались долгими осенними вечерами и в сумерках начинали поджигать кучи листвы. Иногда костёр разгорался очень сильно, и искры от костра разносило ветром. Огонь полыхал, в него подбрасывались какие-то щепки, ветки, мусор. Огонь пожирал с новой силой и тогда в его красную пылающую пасть бросались опавшие листья. Огонь набрасывался на листья, но не мог их поджечь и почти затухал. И тогда из-под листвы начинал выползать едко-белый, похожий на разлитое молоко, дым. Он ел глаза, лез в рот и нос, но отчего-то это было неким кайфом, для стоящих вокруг костра парней.

Кто-то начинал, задыхаясь от дыма выговаривать:

- Дым, дым! Я масло ел! – это был «заговор» на этот едкий дым. И так повторялось со всеми, кто стоял вокруг костра.

Но время шло и вокруг осенних костров с опавшей листвой уже стояли другие пацаны. Которые младше. Года на два – три. И дым костров также окутывал эту тихую улочку, где одноэтажные дома тянулись от парка «Парижской Коммуны» до самого конца улицы, упирающейся в серое здание котельной.

В начале сентября Пашку пригласил коллега по работе на свою свадьбу в качестве свидетеля. Паша – молодой, высокий, видный парень. Ему было приятно от такого приглашения. На это было несколько причин.

Во-первых, свидетелем он никогда на свадьбах не был.

Во-вторых, ему был приятен Саша: среднего роста, светло-русый, улыбчивый и с серо-голубыми глазами. Они с Пашей были ровесниками. И находится с ним рядом, отчего-то было приятно. То ли от того, что коллега шутил часто и шутки его были всегда искромётны и веселы, то ли от того, что он в общении с Пашей держался ровно, хотя работал на предприятии уже давненько, как только школу закончил.

В-третьих, Пашу тянуло к Александру. Отчего? Чёрт его знает. Что-то было в нём такое, что Паша не мог для себя понять.

Он согласился пойти на свадьбу. Костюм, сорочка, галстук и туфли у него были новые. Поэтому вопрос стоял только с подарком и букетом для жениха с невестой. Но с букетом было проще: соседка Тая, что жила по-соседству с Пашкой, обещала срезать для свадебного букета астры, что росли у неё в палисаднике.

Участие Павла в свадебном торжестве сорвалось по одной простой причине: заболел он, и вместо застолья и веселья ему пришлось коротать эти дни на больничной койке.

Коллега, увидев Пашу после болезни осунувшегося и невесёлого, подкатил к нему с улыбкой и искорками в глазах, вдруг, схватил его за руку и громко, нараспев, проговорил:

- Мы с Ниной приглашаем тебя в следующую пятницу к нам домой. У нас медовый месяц и к нам приходят родственники, те, кто не был на свадьбе. Приходи, не пожалеешь! – он наклонил свою голову на бок и с каким-то странным – как показалось Паше – взглядом посмотрел на него. Взгляд был непростой, его словно разглядывали, как на медосмотре, оценивали. Ещё Павел запомнил, что в самом начале их знакомства с Сашей, тот, пожав ему руку, скажет:

- Руки у тебя, Пашка, красивые: пальцы длинные, тонкие, а ногти правильной формы – это Паша запомнил и стеснялся сказанных Саней слов. Не принято было рассматривать руки парней и говорить об этом вслух. Могли похвалить за силу, за накаченные бицепсы, за умение играть в футбол или за умение играть на гитаре, но про красивые мужские руки не говорили, да и не обращали на такое внимание. Рука она что? Сильная должна быть – вот и всё.

Пашку обдало жаром. Он не помнил, чтобы парни вот так смотрели на него или он смотрел на парней. Во взгляде был какой-то жар, потаённый смысл, которого Паша не знал. И всё же он согласился придти в гости к молодожёнам.

«Посижу часок – другой да свалю домой», - рассуждал он.

Вечер был холодный, сырой и тёмный. Только дым застилал всё вокруг, и першило в горле. В доме было жарко: гостей было много, печь была ещё днём протоплена и отдавала тепло, а в окна были вставлены вторые – зимние – рамы, поэтому форточки не очень-то привносили в дом прохладу. Пашке было жарко, и он часто выходил во двор, чтобы охладиться. Сашка поймал его на улице, хохотнул, побалагурил и – вдруг – перешёл на шёпот:

- Гости разойдутся, а ты, Паш, оставайся у нас. Переночуешь. Чего ты по ночи пойдёшь один. Вдруг, нарвёшься на кого? У нас на прошлой неделе парня в проулке ножом подрезали. Не слышал? Вот ты и оставайся до утра. А утром, Нинка завтраком накормит, и ты пойдёшь домой. Завтра же суббота, Пашка, выспаться успеешь к понедельнику.

Паша остался в гостях до утра. Ему постелили в комнате молодожёнов на полу. Накидали зимних шуб да кацавеек, на них раскинули матрац, застелили его простынёй. Дали подушку да ватное одеяло.

Хозяева спали на широкой кровати, тихо посапывая, в окно ярко светила луна. Уснуть в гостях Паша не мог. То мышь зашуршит в подполье, то собака на улице залает, то стукнет незакрытая калитка во дворе, то половица в коридоре скрипнет. Под утро сон сморил и его.

Дом спал, видя третьи сны…

Павел проснулся внезапно. Что-то его разбудило. И в тот самый момент, когда он сообразил, что ночует в гостях, а не дома, он явственно почувствовал, что под одеялом кто-то есть кроме его тела. Луна уже не светила в окно, поэтому комната была погружена во тьму ночи. Он чувствовал, что кто-то лез в его семейные трусы и горячей рукой водит по лобку, опускаясь всё ниже, захватывая горячей ладонью Пашкины причиндалы.

Плоть, захваченная чужой рукой, отреагировала мгновенно. Чьи-то губы начали водить по головке, то заглатывая её, то облизывая, то начиная сосать, как дитё сосёт пустышку.

Током пронзило тело Павла, и он начал пинаться и лягаться. Он почувствовал, что там – под одеялом – не Нинка, жена коллеги, а сам Сашка. Женское тело отличается от мужского тела, даже если ты его не видишь в темноте.

Из-под одеяла выскользнул Саша. В темноте белела его майка. Саня ящерицей вполз на супружескую кровать, залез под одеяло, прижался к жене, зашептал ей, разбуженной холодком, впущенным под одеяло, что-то нежное и ласковое, она же в ответ приобняла его и они – довольные – погрузились в сон.

Паша не спал до утра. Его била дрожь. Он всматривался в темноту, видел издалека белую гору подушек и одеял на кровати супругов, Видел руку парня, что держала его за яйца ещё пять минут назад, а теперь обнявшую Нинку. В висках стучало, жажда рашпилем драла глотку. Кое-как Паша дождался утра. Выскочил из дома, не позавтракав, а только сполоснув лицо холодной водой из рукомойника.

Вначале он шёл быстрым шагом по улочке, обходя кучи осенних листьев, потом он ускорил шаг, а в конце улицы почти бежал. Дома он, не разбирая постели, рухнул на кровать. Его била дрожь, его лихорадило. Соседка Тая, зайдя к нему в дом, так и не смогла добиться от Павла, что с ним случилось.

Впервые в жизни он осознал, что у него появилась тайна, с которой он не может поделиться ни с кем из друзей, родственников или соседей. Он чувствовал себя опущенным, униженным и раздавленным. Краски меркли. Он провалялся все выходные. На работу идти совсем не хотелось.

На работе он издалека увидел Сашку. Подойти и дать в морду, как он планировал накануне, он не смог. Тот же, как ни в чём не бывало, балагурил и веселил девчонок, даже не поглядывал в сторону Павла.

Прошло ещё несколько дней и недель.

Догорали последние кучи опавшей листвы. Дым ел глаза, забирался в рот и в нос. Пацаны жгли осенние листья. Паша подошёл к ним, постоял, пошевелил листья носком ботинка. Дым ел глаза. Из глаз текли слёзы. То ли от дыма, то ли от пережитого. Он не мог толком сказать, почему он плачет. Благо, что дым скрывал его лицо и его плачущего никто из ребят не видит.

Наступила для Паши другая жизнь. Отличная от прежней. Разница была небольшая, но именно то, что в нынешней жизни Павла появилась тайна, и отличало прежнюю жизнь от нынешней.

Пашке казалось, что эта история со временем забудется и сотрётся из его памяти, что всё будет, как прежде.

«Отныне жизнь будет течь по прямой…», - из динамика раздавалась любимая песня «Аквариума». Паша верил, что будет так. Иначе как без этого жить?

Осознание того, что он глубоко ошибался, что прошедшее не только не сотрётся из памяти, но получит продолжение, придёт чуть позже, а сейчас везде и всюду жгли листья. Дым от костров укутывает всё вокруг, делает всё окрест загадочным, расплывчатым и каким-то нереальным.

P.S.

Фотографию Сашки автор случайно увидел на этом сайте.

www.youtube.com/watch

alt